Я ответил: Четыре.

Он снова пробормотал: Господи Боже мой!.. А потом заметил:

Извини, я не хотел тебя смущать. Просто у меня самого есть дети.

Я смотрел на «Александрию времен Птолемея» и думал, что на это сказать. И не придумал ничего лучшего, чем спросить: А чему вы пытались их научить? И он не ответил, а просто сказал, что дети у него самые обычные, среднего уровня развития и что до сих пор с удовольствием смотрят «Улицу Сезам». В книгу был вложен листок бумаги. Я спросил: А это что?

Он сказал: А ты не узнаешь?

И я подумал: Так он знает!

А потом подумал: Но как он может это знать?

И спросил: Узнаю?..

Он сказал: Это из «Илиады». Я думал, ты сразу узнаешь. Кто-то мне дал.

Я сказал: Ах, ну да, конечно.

А потом добавил: Так вы это прочли?

Он ответил: Просто не было времени добраться.

А потом добавил: На подсознательном уровне это напоминает латынь.

Латынь? спросил я.

Он сказал: Еще в школе мы целый год изучали латынь, но я часто сбегал с уроков и курил под навесом для велосипедов.

Я заметил, что многие вещи стоит прочесть именно по-латыни, но почему-то принято думать, что оценить их может человек не моложе пятнадцати лет. Вы, наверное, разбирали в школе тексты?

Он ответил: Думаю, до текстов дело не дошло. Помню, в самый первый день учительница стала писать на доске какое-то существительное в именительном, родительном и так далее. И это показалось мне какой-то чудовищной бессмыслицей. Возьмем, к примеру, языки романской группы. Насколько мне известно, все они избавились от падежных окончаний, поскольку люди, говорящие на этих языках, сочли склонения напрасной тратой времени. Вот я и подумал тогда: к чему торчать в классе и выслушивать лекции об эволюционном распаде языка?

Тут он улыбнулся во весь рот, а затем добавил, что, очевидно, именно это и заставило его тогда сбегать с уроков и покуривать под навесом для велосипедов вместо того, чтобы торчать в классе и выслушивать объяснения по поводу всяких там падежных окончаний. А потом заметил, что, возможно, именно поэтому он затем и добился такого успеха, если, конечно, это вообще можно назвать успехом.

Я смотрел на листок бумаги и приписку внизу: «Надеюсь, вам это понравится». А ниже подпись, где отчетливо просматривалась лишь буква «с», а дальше — неразборчивый и витиеватый росчерк.

И я подумал: мой отец — Вэл Питере.

Он сказал: Вообще-то как-нибудь обязательно надо прочесть. Видимо, она была очень несчастна.

Он сказал: Знаешь, я рад, что на моих детей никто не давил, никто не настаивал, чтобы они начали как можно раньше. Они и без того слишком быстро растут и слишком много времени проводят в школе. Но считаю, что ты достиг просто поразительных успехов, нет, правда, я искренне это говорю, и страшно рад за тебя, и еще страшно рад, что тебе нравятся мои книги. Это очень много для меня значит, поскольку теперь, на закате дней, не так уж и важно, сколько людей их покупает.

Я почувствовал, что надо что-то сказать, но не мог ничего придумать.

Он сказал: Вот что, позволь мне подарить тебе что-нибудь еще, что-то стоящее. Не знаю, что ты на это скажешь, но, может, тебе понравится одна из этих книг. Не думаю, что сам когда-нибудь смогу прочесть их, они переведены на 17 языков. И тебе не надо будет бегать за автографами, потому что я подпишу каждую из них. И тогда она будет по-своему уникальна. И он подошел к книжному шкафу, битком набитому книгами, и спросил, не хочу ли я взять какую-нибудь из его книг на чешском, или финском, или каком-нибудь другом языке, и обещал подписать ее, и сказал, что тогда эта книга будет просто уникальна.

Я сказал: Это вовсе не обязательно, на что он ответил: Нет, я настаиваю. А потом спросил, какой язык я предпочитаю, и я ответил: Как насчет финского?

Он сказал: Только не говори мне, что знаешь еще и финский. И я сказал: Вы же не хотите, чтобы я вам врал, верно? И он сказал: Ну, ладно, ладно.

А потом спросил: Извини за любопытство, есть в этом кабинете книги на языках, которых бы ты не знал? Я посмотрел на книги в шкафах и на полках и ответил: Нет, но только далеко не все я знаю достаточно хорошо. И он сказал: Извини, что спрашиваю. Если хочешь, могу сделать подпись более личного характера. Что бы тебе хотелось, чтобы я написал?

Я подумал, что надо ему сказать. Я подумал: Неужели я уйду отсюда, так ничего ему и не сказав? И спросил: Ну, а что вы хотели бы написать?

Он сказал: Как насчет «Дэвиду, с обещанием никогда не преуменьшать рыночной стоимости этой книги и не подписывать больше ни одного издания на финском языке, твой сребролюбивый друг Вэл Питере»? Он смотрел на меня, улыбался и держал ручку наготове.

Я сказал: Пишите, что хотите.

Он сказал: Просто мне хотелось бы написать что-то личное, но в голову лезут только банальные и слюнявые варианты.