– Ты что, вовсе дурак или просто притворяешься? – с яростью спросил Петр. – Там только вариться заживо, в вашем бассейне. Жаль, сейчас недосуг, а то порассказал бы я тебе, сколько саун мы откапывали после пожаров, сколько тел поднимали со дна этих бассейнов… в которых вся вода либо выкипела, либо ядовитой стала от испарений горящего дерева. Если Павлу и можно спастись, то лишь в подвале отсидеться.

– Верно говоришь, – кивнул дед. – Догадается спуститься в нижнее подполье – жив останется. Темно там, конечно, страшно, иной раз летучий пес [9] пролетит либо крот прошуршит в своей норе, но ни дым, ни огонь его не затронут. Правильно говорил Серега, что такими ходами в стародавние времена братия с гарей невредима уходила. Бог милосерд – авось отпустит молодого. Опять же, кому за тыном коченеть, того до поры и обухом не перешибешь!

– Если он догадается вернуться в скит… – пробормотала Маришка. – А нам что делать теперь?

– Да уж не слезы лить, – развел руками дед Никиша. – Выживать всем миром надо!

– Вот что, – хмуро сказал Петр. – Женщинам объявляю перерыв. Отдыхайте, вы уже с ног валитесь. Наверное, коров доить пора, то да се. Вы свое дело сделали, полосу отрыли, какую надо. Теперь наша с Сергеем и Виталей забота положить те деревья. А это, самое малое, на час работы. Потом поглядим, какой ветер будет, – и либо ночь переждем, либо начнем отжиг. Тогда опять все понадобитесь. Идите.

Никто не двинулся с места.

– Да идите! Ну хоть вы им скажите, дедушка! – беспомощно воскликнул Петр.

– Слушайте командира, – усмехнулся дед в усы. – К тому ж никому знать не дано: может, Пашка еще выйдет в деревню. Может, он просто отстал, а тут вдруг как появится…

Это были те самые слова, которые и требовались, чтобы вернуть к жизни помертвевшую «пожарную гвардию». Баба Ксеня подхватила под руку всхлипывающую Ольгу и повлекла ее к дому. За ними, еле передвигая ноги, потянулись смертельно уставшие старухи, прихватив свои кринки да горшки. Осунувшаяся Маришка собирала остатки немудреной «сервировки», встряхивала скатерть.

Ирина пыталась помочь, но все валилось у нее из рук.

– Иди уж, – несердито буркнула Маришка. – Я сама. Какой с тебя сейчас прок? Иди, постой в летнем душе. Видела будочку за сараем? Вода там теплая. Полотенце у бабки спроси.

Ирина молча кивнула и побрела в деревню, думая только об одном: заметил ли кто-нибудь, кроме нее, как содрогнулся Виталя, когда дед Никиша предположил, что Павел все-таки сумеет выйти в деревню?..

Их всех тогда показали по телевизору. Вот было событие! Приехала бригада со студии, наполнив просторную, всегда такую тихую квартиру шумом, беспорядочным топаньем, грохотом устанавливаемых штативов, неестественным, ослепительным светом, лившимся из двух юпитеров, телеоператора, звукооператора, их ассистентов и осветителей, слишком громко перекликавшихся между собой. Молодая журналистка, которая договаривалась о съемках, стояла в уголке и напряженно зубрила по бумажке вопросы, которые будет задавать героям будущей телепередачи.

И вот наконец-то свет был установлен, и оператор с озабоченным, недовольным лицом начал распределять хозяев по местам. Отцу велели сесть на диван с газетой. Ему повезло больше всех, ведь это было его обычное место и занятие. Однако оператор тут же угрюмо изрек: «Снимите очки. Будут бликовать!» – и отец, торопливо спрятав очки в карман, слепо уставился на неразличимый петит. У него было минус девять, и лицо его от напряжения приобрело испуганное, полудетское выражение. К тому же в очках он выглядел гораздо лучше, чем без них, знал это и сейчас, конечно, огорчился.

Его жене предписано было устроиться в кресле и вязать на спицах, а девочку затолкали за фортепьяно. Мама с дочкой испуганно переглянулись. Весь кошмар состоял в том, что вязать мама решительно не умела. Это была любимая дочкина забава: вязать прихваточки для кухни, наволочки на многочисленные подушечки, которыми были завалены диваны у них дома и на даче, плести крючком занавески, салфетки, даже платья куклам, в которые она по причине солидного возраста (одиннадцать лет!) уже не играла. А вот слуха у девочки совершенно, ну абсолютно не было, что страшно огорчало маму, которая работала в музыкальной школе, а иногда даже давала уроки дома. По-хорошему, это она должна была сидеть за фортепьяно, а дочка – в кресле, с вязаньем. Попытка объяснить ситуацию вызвала недовольную гримасу на лице телеоператора: «Это вне образа! Слишком нетипично!»

Девочка с тяжелым вздохом подняла крышку фортепьяно и принялась выбивать из инструмента «Турецкий марш» Моцарта, как выбивают пыль из ковра. Однако девочка очень старалась. Эту вещь она любила с самого раннего детства и в угоду маме однажды зазубрила ее совершенно автоматически, как теорему Пифагора или, к примеру, стихотворение ненавистного Некрасова.

На лицах взрослых тотчас появилось то умиление, смешанное с отвращением, какое всегда нисходит на них, когда вундеркинды начинают проявлять свои таланты, и оператор понял, что именно на этой жизнеутверждающей ноте и нужно начинать съемку.

Журналистка встала в кадр, стиснула микрофон в потном кулачке и, сияя улыбкой, начала:

– Дорогие телезрители! Сегодня мы ведем свой репортаж из квартиры товарищей Старостиных.

Звукооператор покачал головой в наушниках и махнул девочке, чтобы перестала играть: фортепьяно забивало голос ведущей. Девочка, не поняв, еще сильнее ударила по клавишам, но после того, как ей показали кулак, отдернула руки, будто обожглась, и обиженно съежилась на стуле: тощенькая, долговязая, на редкость некрасивая девчонка.