– Фу, Старостина, и квартира же у вас! – воскликнула, чуть завидев ее, одноклассница Лариса Карамзина, чей папа возглавлял трест Ремстройбыт. – На потолке трещины, обои старые… Как можно жить в таком сарае, не понимаю!

– Ха! Они что, не нашли в нашем городе никого получше, чтоб по телевизору показать? – спросила Оксана Мальцева, самая красивая девочка в классе. – Представляю, сколько народу сразу выключили свои ящики, как только увидели эту лягушку!

– Ну ты, Старостина! Моцарт, наверное, в гробу от твоей игры перевернулся! – презрительно скривил губы «золотой голос школы» Вовка Владимиров, который солировал в городской капелле мальчиков и с пеленок знал, что когда-нибудь будет звездой мирового уровня.

– Ох, Старостына, видэла я тэбя вчэра по тэлэвизору… – с обворожительным акцентом сказала учительница физкультуры, красивая латышка Зоя Ефимовна. – Это жэ надо – так скрючытся на стулэ! Можно подумат, у тэба сколиоз.

– Ах, Старостина, кажется, я зря поставила тебе пятерку в четверти! – округлила глаза преподавательница домоводства Лидия Константиновна. – Как же ты могла так наплевательски отнестись к памяти бабушки и не докончить ее вышивку?!

Наверное, полмесяца длились издевательства разного рода и прекратились только благодаря каникулам. Катя уехала в пионерский лагерь и постаралась забыть обо всем. Она вообще очень хорошо умела забывать неприятности и со временем прочно вытеснила из памяти не только телепередачу и подначки одноклассников, но и то знаменитое письмо, из-за которого на нее обрушились все эти гадости.

– Устанет Петенька, – что было мочи крикнула баба Ксеня. – Я хотела его попросить лапнику нарубить, двор покрыть, а теперь у него сил не будет.

Маришка и Ирина переглянулись.

– Тише, бабуль, – ласково ответила Маришка. – Чай, не глухие. А этого лапника там теперь хренова куча валяется, всю деревню хватит перекрыть, даже на два раза.

– Ась? Чего говоришь? Вот же черт Петька, учинил грохот, сама себя не слышу! – проворчала баба Ксеня, то прижимая ладони к ушам, то отводя их в стороны и замирая с сосредоточенным лицом.

Ирине тоже хотелось попрыгать на одной ноге, наклонив голову, и вспомнить Петрову приговорку про Катерину-душку, которая ловко умеет выливать воду из чужих ушей. В самом деле, впечатление было такое, словно уши залиты какой-то тягучей жидкостью, даже не водой, а расплавленным воском, как бы запечатаны. Нет, не только уши, но и вся голова. От усталости в бедной Ирининой голове давно уже реяли нездешние звоны, а теперь к ним прибавился еще и рокот отдаленных взрывов, причем отличить раскаты воображаемые от реальных удавалось не сразу.

– Внимание! – крикнула от окна Маришка, и до Ирины донесся свист.

– Ой матушка-засту… – начала баба Ксеня, но Ирина уже прижала руки к ушам и нагнула голову, как учил Петр. Краем глаза успела увидеть, что рядом на диво слаженно скрючились баба Ксеня и Маришка. Ну что ж, кое-чему успели научиться! Все-таки Петр сносит уже восьмую сосну, а привычка стеречься приходит к человеку, наверное, быстрее всех прочих.

В окно понесло воздушной волной, потом сдавленно громыхнуло. Кровь на миг прильнула к вискам и к глазам, но тотчас и отхлынула, хотя, когда Ирина перестала жмуриться и разогнулась, все вокруг некоторое время еще колыхалось в кровавом тумане.

«Да ладно, это еще ничего, – подумала по отработанной привычке считать свои проблемы чем-то второстепенным, даже никчемушным по сравнению с тем, что волновало других. – А Сергей, Петр и Виталя вообще в эпицентре взрыва! Могу себе представить, как они себя чувствуют!»

Маришка осторожно выглянула.

– Нормально, – доложила она. – Пошли другое дерево ладить.

«Ладили», насколько знала Ирина, следующим образом. У очередной сваленной сосны Сергей и Виталий проворно обрубали самые разлапистые ветви, потом прицепляли ее к бамперу джипа, Сергей вскакивал за руль и оттаскивал дерево поглубже в лес или на закраину болота. Тем временем Петр привязывал к следующему дереву две гранаты на разной высоте – одну выше, другую чуть пониже. У него это называлось – «в разном режиме», а когда Маришка, которой все надо было знать досконально, спросила, почему привязывать надо именно так, а не иначе, Петр объяснил, что дерево переломится в ту сторону, где нижняя граната. Это тоже были «маленькие хитрости большого пожара», как выразился Сергей.

Петр работал точно: деревья ложились комлями к лесу, вершинами к деревне, чтобы не приходилось их лишний раз ворочать, привязывая к джипу. Когда Сергей возвращался, Петр посылал их с Виталей в укрытие (эту роль с успехом исполняла небольшая, но глубокая канавка, очень кстати случившаяся неподалеку от «полигона» и совершенно сухая по причине затянувшегося бездождия), затем вставлял в гранаты чеки с привязанными к ним веревочками и осторожно отходил в укрытие сам. Раздавалось три свистка – сигнал опасности, а через полминуты – очередной взрыв.

Эти мгновения, пока Петр, осторожно раскручивая мотки веревок, отступал к окопчику, были самыми опасными. Сначала он решил использовать леску, но первый блин чуть было не вышел страшным комом, когда скользкие, тугие белые нити зацепились одна за другую в самый ответственный момент, и Сергей с Петром вынуждены были выбраться из укрытия и распутывать их, хотя рвануть могло каждую минуту, от каждого неосторожного движения.

Ирина, баба Ксеня и Маришка стояли у распахнутого окна и смотрели на них. Дом бабы Ксени располагался ближе других к «полигону», и Петр накануне потратил немало слов, пытаясь уговорить женщин перейти к соседкам, в избу подальше. Маришка, впрочем, его просто не услышала. Она порывалась хоть как-то участвовать, хотя бы лапник обрубать, но Петр даже слышать ничего не хотел.