– Дьявол! – воскликнула Доминик Лавьер, гася сигарету. – О чем эти два идиота говорят?

– Поверьте, они нам скажут, – ответил Борн.

– Как уже неоднократно сообщалось и повторялось в секретных кругах, – продолжил русский, – много лет назад мы натренировали в Новгороде ненормального, и много лет назад мы бы всадили ему пулю в лоб, если бы он не сбежал. Его методы, если их санкционирует какое-нибудь легитимное правительство, особенно такое, как две наши сверхдержавы, приведут к конфронтациям, которые ни один из нас не может допустить. Однако изначально он был настоящим революционером с большой буквы Р, а мы, держатели наследия революции, лишили его наследства… В его глазах это было большой несправедливостью по отношению к нему, и он никогда этого не забудет. Его всегда будет тянуть к материнской груди, потому что здесь он родился…

– Но вы отвергли его, – проронил Джейсон сухо, – и он хочет восстановить свою репутацию. Он хочет быть признан лучшим киллером, какого вы когда-либо тренировали. Его психопатическое эго стало основой всего, что нам с Алексом удалось достичь… Санчес говорил, что Шакал постоянно хвастался своими кадрами в Москве. «Всегда Москва, это его навязчивая идея» – так он сказал. Единственным конкретным человеком, о котором он знал – и то не по имени, – был крот Карлоса в КГБ, но, по его словам, Карлос уверял, что у него есть и другие на ключевых позициях в разных влиятельных министерствах, которым он, как монсеньор, годами высылал деньги.

– Значит, Шакал думает, что формирует себе группу поддержки внутри нашего правительства, – заметил Крупкин. – Несмотря ни на что, он все еще верит, что сможет вернуться. Он действительно эгоистичный маньяк, но никогда не понимал русскую душу. Он может на какое-то время подкупить несколько циничных случайных людей, но они обеспечат свое будущее, а затем обернутся против него же. Никто не хочет оказаться на Лубянке или в сибирском ГУЛАГе. Потемкинская деревня Шакала сгорит дотла.

– Тем больше для него причин поспешить в Москву, попробовать убавить дровишек в костре, – сказал Алекс.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Борн.

– С разоблачением человека Карлоса на площади Дзержинского начнется пожар; он поймет это. Единственный способ предотвратить провал – поехать в Москву и сделать выбор: либо его информатор избежит службы расследования внутренней безопасности, либо Шакалу придется его убить.

– Я забыл, – перебил Борн. – Санчес еще кое-что сказал… Большинство русских на содержании Карлоса говорят по-французски. Ищите человека в Комитете, знающего французский.

Снова запищала рация Крупкина. Он достал ее и спросил:

– Да?

– Не знаю, как и почему, товарищ, – прозвучал натянутый голос Сергея, – но только что к подъезду подрулил посольский лимузин. Клянусь, я не понимаю, что происходит!

– Зато я понимаю. Я его вызвал.

– Но ведь все увидят посольские флаги!

– Включая, надеюсь, и бдительного старика в коричневой машине. Мы скоро спустимся. Конец связи. – Крупкин обернулся к остальным: – Машина подана, джентльмены. Где мы встретимся, Доми? И когда?

– Сегодня вечером, – ответила Лавьер. – Будет показ в «Ла Галери д’Ор» на рю де Парадис. Художник – молодое дарование, которое хочет стать рок-звездой или вроде того, но он сейчас в моде, и там будут все.

– Хорошо, вечером… Пойдемте, джентльмены. Несмотря на спокойную обстановку, следует быть очень внимательными на улице.

Поток людей двигался через столбы света под режущий слух аккомпанемент рок-группы, милосердно помещенной в боковой комнате, в стороне от главной галереи. Если бы не картины на стенах и лучи маленьких прожекторов, освещающие их, можно было бы подумать, что это скорее дискотека, чем одна из парижских художественных галерей.

Кивая направо и налево, Доминик Лавьер провела Крупкина в угол большой комнаты. Приятные улыбки, изогнутые брови и периодический смех служили фоном их тихой беседы.

– Старикам сообщили, что монсеньор будет отсутствовать несколько дней. Однако они должны по-прежнему искать высокого американца и его хромого друга и фиксировать, где их видят.

– Ты хорошо поработала.

– Когда я сообщила ему информацию, он не проронил ни слова. Но в его дыхании явно ощущалась ненависть. У меня мурашки по спине пробежали.

– Он уже на пути в Москву, – сказал русский. – Наверняка через Прагу.

– Что вы будете теперь делать?

Крупкин запрокинул голову, поднял глаза к потолку, имитируя смех. Опустив взгляд на нее, он ответил, улыбаясь:

– Теперь Москва.

Брюс Огилви, управляющий партнер «Огилви, Споффорд, Кроуфорд и Кохен», гордился своей самодисциплинированностью. Имелось в виду не только внешнее поведение и спокойствие, но и хладнокровие, с которым он встречал все свои глубочайшие страхи в тяжелые времена. Однако когда он приехал в свой офис около пятидесяти минут назад и услышал звонок своего секретного личного телефона, его кольнуло дурное предчувствие. Потом, когда он услышал сильный акцент советского генерального консула в Нью-Йорке, требующего немедленной встречи, ему пришлось отметить неожиданную пустоту в груди… А когда русский велел – приказал ему – быть в комнате 4C в отеле «Карлайль» через час, вместо их обычного места встречи в квартире на углу Тридцать второй и Мэдисон, Брюс почувствовал жжение – жгучую боль, заполнившую пустоту в его груди. А когда он мягко возразил против непредвиденности этой внеочередной встречи, эта боль превратилась в пламя, языки которого поднялись к самому горлу, после ответа русского: