Джэнсон с интересом разглядывал лица давно покинувших этот мир королей и канцлеров. Внезапно его вывело из раздумья негромкое покашливание.

– Боже мой, это ты! – протрубил Энгус Филдинг своим пронзительным, гудящим голосом. – Прости меня – я смотрел на тебя, разглядывающего портреты, и гадал, возможно ли это. Что-то в осанке, плечах. Дорогой мой мальчик, сколько же времени прошло! Но, если честно, это самый приятный сюрприз, какой только мог быть. Джилли сказала, пришел мой десятичасовой гость, и я уже готовился к разговору с не самым одаренным нашим студентом об Адаме Смите и Кондорсе. [27] Цитируя леди Аскит: «У него светлый ум до тех пор, пока он не начинает думать». Подумать только, от чего ты меня избавил!

Пробивающийся сквозь облака солнечный свет нарисовал вокруг головы бывшего наставника Джэнсона сияющий нимб. Лицо Филдинга за прошедшие годы покрылось морщинами, волосы поседели и стали более редкими, по сравнению с тем, что запомнилось Джэнсону; но он по-прежнему оставался подтянутым и стройным, а его бледно-голубые глаза сохранили ясность взгляда человека, задумавшего какую-то веселую проделку – какую-то грандиозную проделку, – в которую, возможно, он посвятит и вас. Филдинг, которому сейчас было уже далеко за шестьдесят, не отличался солидными размерами, но внутренняя сила придавала ему впечатление солидности.

– Пойдем, дорогой мой мальчик, – предложил ученый.

Он провел Джэнсона через небольшую приемную, мимо женщины средних лет с пышными формами, работавшей у него секретаршей, в просторный кабинет, выходящий большим окном на Большой внутренний двор. Простые белые полки на стенах были заставлены книгами, журналами и корректурами статей Филдинга, насмешливо провозглашающими своими названиями: «Угрожает ли что-нибудь мировой финансовой системе? Макроэкономический взгляд», «Подход к ликвидности иностранной валюты центральными банками: до полной прозрачности далеко», «Новый подход к оценке риска объединенного рынка», «Структурные аспекты рыночной ликвидности и их последствия для финансовой стабильности». На журнальном столике лежал выгоревший на солнце номер «Дальневосточного экономического обозрения»; на обложке фотография Петера Новака и подпись: «КОНВЕРТАЦИЯ ДОЛЛАРОВ В ПЕРЕМЕНЫ».

– Прости за беспорядок, – извинился ученый, убирая бумаги с черного виндзорского кресла у письменного стола. – Знаешь, в каком-то смысле я даже рад, что ты не предупредил заранее о своем появлении, потому что в этом случае я, наверное, попытался бы навести лоск, как говорят у вас в Америке, и нам обоим было бы неприятно. Все говорят, что я должен выгнать свою кухарку, но бедняжка работает здесь чуть ли не со времен Реставрации, и у меня все никак не хватает духу – или, быть может, желудка. По всеобщему убеждению, ее овощные закуски просто ядовиты. Я пытаюсь объяснить, что она eminence grise, [28] а мои коллеги возражают, что она не тайная, а сальная. [29] В целом удобства представляют собой довольно любопытное сочетание богатства и аскетизма, если не убогости, и требуется определенное время, чтобы к ним привыкнуть. Надеюсь, ты помнишь это по своему пребыванию в этих стенах, но так, как человек помнит свои детские игры, казавшиеся тогда такими занимательными, но чей смысл теперь ему не совсем понятен. – Он потрепал Джэнсона по руке. – Но теперь, дорогой мой мальчик, ты стал совсем взрослым.

Слова, льющиеся бурным потоком и образующие водовороты и омуты, часто моргающие, искрящиеся весельем глаза – это был все тот же Энгус Филдинг, попеременно мудрый и насмешливый. Его глаза видели гораздо больше, чем выдавали, а глубокомысленная говорливость являлась прекрасным средством отвлечь внимание собеседника и скрыть собственные мысли. Питомец того самого учебного заведения, которое породило таких гигантов, как Маршалл, Кейнс, лорд Калдор и Сен, Энгус Филдинг занимался не только проблемами мировой финансовой системы. Он также был членом клуба «По вторникам», группы ученых и аналитиков, поддерживающих тесные связи с английской разведкой. В молодости Филдинг состоял внештатным советником службы МИ-6 и помогал определить уязвимые места в экономике Восточного блока.

– Энгус… – мягким, затуманенным голосом начал Джэнсон.

– Бутылку кларета! – воскликнул декан. – Знаю, для этого еще рановато, но мы как-нибудь переживем. Выгляни в окно, и ты увидишь Большой внутренний двор. Но, если ты помнишь, прямо под ним находится обширный винный погреб. Он проходит под всем двором и простирается дальше под садом, принадлежащим колледжу. Настоящие катакомбы кларета. Жидкий Форт-Нокс. [30] Погреб охраняет университетский эконом с огромной связкой ключей, и он единственный, кто может впустить в подземелье. У нас есть специальный комитет по винам, но его раздирают противоборствующие фракции – хуже, чем в бывшей Югославии; примирение нам даже не снится. – Он окликнул свою секретаршу: – Нельзя ли принести бутылку «Линч Бейджес» урожая восемьдесят второго года? По-моему, с прошлого раза осталась одна непочатая бутылка.

– Энгус, – снова начал Джэнсон, – я пришел к тебе, чтобы поговорить о Петере Новаке.

Филдинг внезапно насторожился.

– Ты принес от него известия?

– О нем.

Филдинг помолчал.

– Я внезапно почувствовал сквозняк, – сказал он. – И очень леденящий.

Он подергал себя за мочку уха.

– Не знаю, какие известия дошли до тебя, – осторожно произнес Джэнсон.

– Ничего не понимаю…

– Энгус, – сказал Джэнсон, – его нет в живых.

Декан Тринити-Колледжа, побледнев, долго молча смотрел на Джэнсона. Затем он опустился в деревянное кресло со спинкой в виде арфы, бессильно свалился, словно из него вышел весь воздух.

– В прошлом уже не раз возникали ложные слухи о его кончине, – глухо пробормотал ученый.

Джэнсон сел рядом с ним.

– Он погиб у меня на глазах.

Энгус Филдинг, обмякнув, откинулся назад, внезапно превратившись в старика.

– Это невозможно, – прошептал он. – Этого не может быть.

– Он погиб у меня на глазах, – повторил Джэнсон.

Он рассказал Филдингу о том, что произошло на Ануре. Его дыхание стало частым, когда он дошел до неутихшей боли взрыва в воздухе. Энгус безмолвно слушал его, полуприкрыв глаза, время от времени кивая, словно выслушивая ответ студента.