Поскольку лица, занимающие самый высокий государственный пост, редко когда свергают собственное правительство, ни Гордон, ни его ближайшие советники никак не могли придумать, каким бы словом назвать действия Гуларта, который, как они считали, готовил заговор. Судьбе было угодно, чтобы сам посол придумал подходящее слово. Потом он этим очень гордился, считая свою находку весьма изобретательной и уместной. «Всякий, — рассуждал он, — пытающийся свергнуть свое правительство снизу, занимается его „подрывом“. Следовательно, заговор Гуларта можно назвать „надрывом“».

Джон Кеннеди предпочел не наносить ответного визита в Бразилию. Вместо себя в декабре 1962 года он направил туда своего брата Роберта Кеннеди. Гордон присутствовал на встречах между министром юстиции США и президентом Бразилии и видел, что у Роберта Кеннеди нет ни времени, ни желания заниматься латиноамериканским захолустьем.

«Самое трудное уже позади, — говорил Кеннеди Гуларту. — Теперь, когда решено провести референдум, вы будете иметь хорошую возможность начать все сначала и двинуться вперед». (Через несколько недель после этого 30 процентов избирателей вернули Гуларту всю полноту президентской власти.)

«Мы можем предложить вам наше сотрудничество и поддержку, — продолжал Кеннеди. — Однако если вы начнете увлекаться романтикой левых перемен, а коммунисты и их друзья получат какой-то вес, если верх возьмут такие настроения, то в этом случае нам будет трудно с вами сотрудничать. И это не принесет пользы ни вам лично, ни Бразилии».

Прибегнув к бразильской идиоматике, Гуларт попросил Кеннеди уточнить, кого, собственно, тот имеет в виду. — «Назовите быков», — сказал он.

Кеннеди и Гордон назвали имена Алмино Афонсо, министра труда, которого американское посольство считало радикалом, и одного генерала из государственной нефтяной компании «Петробраз».

Когда в начале следующего года Гуларт перетасовывал кабинет, он все же оставил в составе правительства людей, которые, по мнению Гордона, придерживались слишком левых взглядов. На одном из приемов Гуларт спросил посла:

— Вы помните визит Роберта Кеннеди? Как вы думаете, ему поправится состав моего нового кабинета?

— Он довольно разношерстный, — сухо ответил Гордон и вновь перечислил людей, к которым в американском посольстве относились с подозрением.

— Ну, этих нечего бояться, — попытался успокоить его Гуларт. — Я присмотрю за ними.

Гордон, однако, не успокоился. С помощью ЦРУ он завел собственное досье (своего рода обвинительное заключение) на правительство Гуларта. Он пристально следил за деятельностью тех профсоюзов, в которые Гуларт проталкивал людей, подозреваемых в принадлежности к компартии. Туда входили профсоюзы рабочих-нефтяников, портовых рабочих, железнодорожников, работников связи и банковских служащих. Уолтерс информировал Гордона о положении дел в вооруженных силах.

По стране вновь поползли слухи. Гордону сообщили, например, что Гуларт признался как-то, что страшно завидует Хуану Перону, аргентинскому диктатору, который в свое время имел якобы на своем письменном столе две кнопки. Когда он нажимал на одну — портовые рабочие начинали бастовать, нажимал на другую — и те вновь возвращались на свои рабочие места. Гордон, конечно, сомневался в достоверности этой истории, но считал ее хорошей иллюстрацией крайних проявлений деспотизма.

Внешне казалось, что неприязнь испытывала лишь одна сторона. До самой середины 1963 года Гуларт все еще консультировался с американским послом перед проведением той или иной реформы. «Как вы посмотрите на то, — спросил он однажды у Гордона, — если я проведу декрет, в соответствии с которым вся полоса, шириной 10 или 20 километров, прилегающая к государственным постройкам (дорогам, плотинам и так далее), будет экспроприирована и передана народу?»

Гордон в пространных выражениях объяснил президенту, что, если тот действительно хочет провести земельную реформу, то подобный метод представляется ему волевым и половинчатым. «Вы лишь создадите довольно странный прецедент», — сказал он в заключение.

Гуларт согласился, но при этом заметил, что проведение плана в жизнь все-таки заставит ого политических противников побеситься. Это походило скорее на радостное восклицание, вырвавшееся у реформатора, сводящего счеты со своими консервативными оппонентами. Гордой с немалой дозой отвращения ясно увидел всю ограниченность Гуларта: целесообразность того или иного решения тот рассматривав сквозь призму личной политической выгоды.

Тем временем противники Гуларта продолжали встречаться с американским послом. В число этих людей входили не только личные друзья Гордона (такие, как Айрес и де Пайва), но и другие деятели. В разговорах с послом те использовали такие выражения, которые даже ему казались экстремистскими, хотя жаргон «холодной войны» Гордон усвоил хорошо.

Бразильские военные стали по-повому истолковывать традиционные политические понятия в угоду противникам Гуларта. По всем канонам, генерал Пери Констант Бевилакуа, командующий 2-й армией в Сан-Паулу, входил в категорию консерваторов. Однако вскоре разнесся слух, будто он критически относится к таким заговорщикам, как Силвио Хек. «Гуларт, возможно, и опасен, — сказал генерал в разговоре со своими офицерами, — но он занял пост президента в результате выборов, поэтому не армия, а народ должен решать, устранять его от власти или нет». Эти слова снискали ему репутацию нелояльного.