В промежутках между пытками электрическим током и избиением тюремщики развлекались, обмениваясь грубыми шутками. Те, у кого кожа была посветлее, подтрунивали над темнокожими. «С твоей рожей и в таком дранье лучше не показываться на улице. Это все равно что написать на лбу: „Шпик“. На секретной службе тебе не бывать никогда». Они также любили подшучивать над ооновской Декларацией прав человека. «Ну, пора еще раз применить декларацию», — говорили они, привязывая свою жертву к «насесту для попугая» и в очередной раз прикрепляя оголенные провода к его телу.

Фернандо было трудно свыкнуться с мыслью, что пытавшие его люди — не какие-то монстры, а самые обыкновенные бразильцы. У многих были длинные волосы (по моде). По вечерам они, наверное, ходили в те же бары и рестораны, куда нередко захаживал и он. Кое-кто даже приходил к нему в камеру, чтобы поделиться последней ссорой с любовницей. Но всех их объединяло одно — их научили ненавидеть таких, как он. «Ублюдок! Недоносок!» — набрасывался на него тюремщик с перекошенным от ненависти лицом. Вдруг кто-то кричал: «Доктор Пауло! К телефону!» Человек проходил в другой конец камеры, брал трубку, и его лицо тут же преображалось. Он улыбался, поправлял прическу и начинал что-то ворковать.

Не мог убедить себя Фернандо и в том, что люди, прикреплявшие провода к его половому органу, были извращенцами. Судя по всему, к такого рода пыткам те прибегали лишь потому, что они были наиболее эффективными.

Со временем Фернандо понял принцип, по которому строилась иерархическая лестница в системе ОБАИ. Самые бедные (и часто самые смелые) производили аресты. Те же, кто пытал, были, как правило, из «среднего класса». Некоторые из них даже считали себя культуриыми и образованными людьми. Как-то Омеро (тот самый брезгливый капитан) вошел в камеру с газетой. Он был очень возбужден и явно хотел о чем-то поговорить с Фернандо. Капитан, видимо, считал, что если он собственноручно пытает какого-то заключенного, то между ними должны непременно установиться доверительные отношения.

— Хочешь почитать? — спросил Омеро, протягивая газету.

— Хочу, — ответил Фернандо и с недоверием и опаской взял ее (читать газеты категорически запрещалось).

— Ничего нового и важного там нет, — сказал капитал извиняющимся тоном. — Мне просто все уже до чертиков надоело. С этими извергами и поговорить-то не о чем. Господи! — воскликнул он, прислонившись к железной решетке. — Скорей бы заканчивалась неделя. Так хочется в Сантос!

Иногда офицеры среднего звена (это они пытали заключенных) хвастались Фернандо тем, что проходили обучение в Соединенных Штатах. Один армейский офицер однажды вспоминал в присутствии Фернандо, как они устроили облаву на группу повстанцев где-то в сельской местности. Особое возмущение вызывали у него тогда те офицеры, которые громко топали, когда их группа пыталась незаметно подкрасться к партизанам по полю. «Я сразу понял, — сказал он, — что в Штатах они не обучались».

Тюремщики нашли способ по-своему уважать своих североамериканских патронов. Они открывали консервную банку с сардинами, ставили обе половинки на пол и заставляли заключенного встать босыми ногами на острые кромки. Затем ему давали в руки что-нибудь тяжелое и приказывали поднять вверх. Заключенный должен был стоять в такой позе до тех пор, пока не свалится на пол. Этот вид пыток назывался у тюремщиков «статуей свободы».

В большинстве случаев офицеры, прошедшие курс обучения в американском военном училище или полицейской школе, были аналитиками или специалистами разведслужбы и в камере пыток старались не показываться. Этих людей Фернандо боялся больше всего. Они тщательно изучали протоколы допросов и выуживали противоречия либо в его собственных показаниях, либо в показаниях его товарищей из группы «МР-8». Тем, кто непосредственно пытал заключенных, выдавались листки с вопросами-ловушками, в которых указывалось, какую именно информацию следовало извлечь за один день пыток.

Заключенным иногда удавалось переговорить друг с другом. Некоторые из них утверждали, что видели американскую маркировку на полевых телефонах и генераторах, применявшихся для пыток электрическим током. Все заключенные сходились во мнении, что бразильская полиция стала работать более эффективно и этим она была обязана специальной подготовке в США. До того как американские советники помогли ей централизовать всю имеющуюся информацию, проходили дни, прежде чем выяснялось, является ли арестованный одним из руководителей повстанческого движения. Теперь же на это уходили считанные часы.

Заключенные часто обсуждали вопрос о возмездии. Кое-кто, сознавая всю свою беспомощность, находил удовлетворение в описании пыток, которым они сами будут подвергать своих мучителей после революции, когда электрические генераторы окажутся уже в их руках.

Узники тюрьмы на острове Цветов старались убедить Жан-Марка в том, что, как бы негативно они сами ни относились к ним, пытки, видимо, придется применять и тогда, когда власть в стране перейдет к ним (правда, это будет делаться лишь в исключительных случаях).

— Возможно, я и идеалист, — отвечал на это Жан-Марк, — но все же хочу сказать: стоит сделать одно исключение — и правило тут же забывается. К тому же, если говорить откровенно, пытки — это оружие, которое всегда оборачивается против тех, кто им же и пользуется.

— Бразильское правительство, — возражали другие, — сумело в течение нескольких лет скрывать от общественности масштабы и жестокость своих пыток. Мы тоже сумеем держать это в секрете.

— Всякая секретность, — ответил на это Жан-Марк, — пагубна.