Впрочем, матросы были нелюбопытны.

– Смотри, Бетти, смотри! – Человек стоял, вцепившись в борт, и смотрел на берег. Лицо его, загоревшее, побледнело, выдавая склонность к морской болезни, губы потрескались от соли, а глаза покраснели. Однако человек был упрям.

– Разве этот мир не прекрасен?

Море раскатало синеву, украсив белыми барашками мирных волн. Рыжие скалы обнимали бухту, защищая от ветра, и тому оставалось лишь трепать зеленые гривы лесов. Вдалеке, в молочной предрассветной дымке, проступал силуэт города. Огни маяка, трескучий голос колокола, что возвещал о начале нового дня.

Постепенно туман разрывали огни: корабельные фонари и масляные лампы на юрких лодочках, что стайкой рыбешек окружили «Элизабет», гудящие костры на берегу и мелкие, какие-то скучные звезды.

Вот шхуна подобрала паруса, обнажая голени-мачты, длинные и не слишком молодые. Вот качнула бедрами-бортами, отзываясь на ласку волны, и осторожно, как девица в первом танце, поползла к причалу.

– Ни с кем не разговаривай! – Человек снова ударил тростью, но на этот раз не по ботинку – по руке. – Слышишь? Не смей!

– Да, отец.

– И не глазей по сторонам... держись рядом... если я увижу, что ты...

Его голос глушили приветственные крики, вопли зазывал и торговцев, менял и прочего беспокойного люду, которым полон каждый порт. Впрочем, Бетти и без того знала, о чем говорит отец.

Она изо всех сил старалась не отставать, держалась близко, пожалуй, ближе, чем когда либо. Не из любви или послушания, но из страха: слишком много всего вокруг. Смуглые лица, красные лица, черные лица, лица цвета чая и лица цвета латуни. С широкими губами и плоскими носами или с узкими щелочками-глазами. И все они смотрят на нее! Все они тянутся, говорят, перемалывая тысячи языков в один, предвечный и непонятный.

Кто-то схватил за рукав, кто-то – за плащ, и сильно, почти сорвав. Бетти взвизгнула и сделала то, чего не делала никогда: вцепилась в отцовский локоть.

То ли дело было в том, что они выбрались из толпы, то ли в том, что отцовская трость, гулявшая по рукам и плечам наглецов, внушила-таки уважение, но идти стало легче.

Постепенно порт с его суетой остался позади, и Бетти увидела город. Она удивилась тому, сколь странно он выглядел. Дощатые дома с пологими крышами, крашеные стены, уже частично вылизанные дождями, хижины и строения добротные, даже солидные. Все это мешалось, лезло друг на друга, слипаясь стенами, срастаясь крышами, дымило, коптело, скрипело и стучало. Людей было много, пеших и верховых, одетых вычурно или же, наоборот, просто и бедно. Мужчины и женщины, старики и дети, белые и цветные...

– Что я тебе говорил? – Удар трости обрушился на пальцы, от неожиданности Бетти не сдержалась – зашипела, чем еще сильнее разозлила отца. – Ты себя ведешь как портовая шлюха! Кого ты высматриваешь? Чего хочешь?

– Ничего, отец. Прости.

– Не у меня прощения проси, а у Господа нашего, который видит и мыслишки грязные твои, и устремления! – Голос звенел, и люди начали останавливаться, предвкушая новое развлечение. – Он видит, какими глазами ты смотришь... возжелала? Кого? Его?

Трость ткнула на рыжебородого гиганта, который сначала нахмурился, а потом расплылся в усмешке, хлопнул в ладоши:

– Да, детка, смотри на меня! Ни одна не пожалела...

– Или на него?

Смуглый паренек явно мешаных кровей шарахнулся, поспешив скрыться в толпе.

– Или на этого? На этого? На кого?!

– Отец!

Бетти закрыла лицо руками, щеки ее полыхали, глаза горели от сдерживаемых слез – только разозлят, – а в голове билась одна-единственная мысль: вот бы умереть, тогда все закончится.

Толпа же свистела и улюлюкала, кто-то кинул огрызком яблока, который попал по плащу, следом полетело тухлое яйцо. А давешний гигант, оказавшись вдруг совсем рядом, схватил за плечо и, дыхнув в лицо перегаром, предложил:

– Пойдем со мной, детка. Я не он, я тебя не обижу... Эй, дед, сколько за нее хочешь? Говори, я нынче при удаче!

Отец разразился бранью, но замахнуться на рыжего не посмел, а тот продолжал уговаривать:

– Ты не думай, я ж не так, я ж жениться. И заплатить готов! И...

– Не надо. Пожалуйста, – Бетти было очень стыдно перед этим добрым человеком, который, верно, подумал про нее дурное. И было в ее голосе и взгляде нечто, заставившее рыжего отступить.

Он крякнул, скрестил руки на груди и, повернувшись к толпе, сказал:

– Ну? Чего стали? Бездельники! Вон пошли! Вон!

Тех, кого не проняли слова, бородач прогнал пинками, а после предложил, уже к отцу обращаясь: