Официант, услужливой тенью стоявший на грани видимости, исчез, а вместо него появился метрдотель. Наклонившись, принял подношение в виде стопки купюр. Исчез. А спустя несколько мгновений Димычу поднесли куртку. Помогли упаковаться. Вывели. Усадили в такси, и Влад, бухнувшийся на переднее сиденье, велел:

– Едем ко мне! Говорить будем. Ты мне нравишься.

– А ты мне – нет, – честно ответил Димыч, пытаясь не заснуть.

Не вышло.

Человек жалел лишь о том, что не может находиться рядом с нею постоянно. Деревня – не город, заметят чужого, даже если чужой – свой. Да и она, лань лесная, ушки на макушке держит. Нет, рядом опасно. А не рядом – мучительно.

Хотелось заглянуть в глаза, а лучше сразу в мысли, глотнуть от души страха и закусить робкой надеждой, которая оставалась у каждой из них.

Первая. Неумелые руки, колотящееся сердце. Бессонница на неделю. Ожидание: придут и заберут. Не пришли, не забрали – всем было наплевать.

Вторая и третья. Обучение. Удовольствие, которое он начал получать от процесса. Снова бессонница, но уже не мучительная, преисполненная сомнений – а вдруг ошибся, – но ласковая. Ночью с ним разговаривал Бог.

– Ты верно поступаешь, – сказал Он.

Паршивая овца способна извести все стадо, – сказал Он.

Да не ослабнет рука твоя, – сказал Он.

Рука не ослабла, страх отступил вовсе, ибо Господь милостью своей ослепил всех, оставив зрячим лишь избранного.

Впрочем, об избранности своей человек думал редко, со стыдливой опаской, ибо ведал, что жребий любимых Им тяжек, и не ведал, хватит ли сил душевных дойти до конца.

Новое испытание – мерзкая старуха, которой вздумалось шантажировать. Ее нужно убить иначе, не так, как остальных, ибо она, нарушив замысел Господень, обрекла себя на гибель скорую.

И это тоже знак!

Алена сидела в канаве, пока не замерзла настолько, что перестала чувствовать руки и ноги. Она разогнулась – кости заскрипели, как у старухи. Выкарабкалась на четвереньках – ладони скользили по жидкой грязи, а каменные горбики земли норовили поставить подножку. Пошла, хромая и прячась в тени заборов.

Она скулила, не находя в себе сил плакать или позвать на помощь. Шарахалась от каждого звука, пусть даже звук этот был ее собственным дыханием. Она села на корточки у калитки, разом лишившись сил, и вяло подумала, что замерзнет.

А небо с пьяной купеческой щедростью сыпало снегом. Он садился на плечи, ложился на руки и вяло таял, купая ладони в ледяной воде.

Она умрет. Сегодня или первого мая. Она уйдет, потому что в прежней жизни нет никого, кто бы смог удержать ее в этом мире. А будущее пугает.

Она...

– Аленка? Аленка, что ты тут делаешь? – Мишка вынырнул из темноты, как черный кот бабы Гэли. – Измазалась вся. Ты что, плачешь? Чего?

Мишка тормошил, тянул, заставляя подняться, и Алена попробовала, но сил не осталось, тогда он попросту подхватил на руки и понес к дому.

– Что случилось? Я приезжаю, а дверь вынесена. Тебя нету. Думаю, все, кабздец.

Он посадил у печки, в которой уже шумело, разгораясь, пламя. Стащил сапоги и носки – шлепнулись на пол мокрыми жабами. Достал откуда-то бутылку водки и принялся растирать ноги.

– Больно!

– Конечно, больно. Лазит, понимаешь, по ночам.

Сотни иголочек впивались в ступни, ползли к коленям и к бедрам, разливаясь жаром застоявшейся крови. Алена позволила снять с себя куртку и свитер. Молчала, когда Мишка стаскивал штаны и укладывал в кровать, холодную и сырую.

– Сейчас, сейчас растопится и тепло станет.

Он налил водки, заставил проглотить и сел рядом, обняв. Потом, приложив горячую ладонь ко лбу, вздыхал и морщился.

– Зачем ты здесь? – спросила Алена, оттаяв в достаточной степени, чтобы думать. – Ты... ты завтра приехать должен был. А ты сегодня.

– Подозреваешь?

Кажется, он ничуть не обиделся.

– Завтра у меня дела. И Танька просила. Позвони, если не веришь.

Мишка сам вложил телефон в руку, нажал кнопку вызова и, преодолевая Аленино сопротивление, заставил поднести к уху. А сам вышел во двор.

Разговор с Танькой вышел коротким, каким-то мятым и нервным, словно ее раздражала необходимость отрываться от дел и разговаривать.

– Ну что, проверила? – Мишка спрятал телефон в карман и, усевшись на кровать, сказал: – А теперь давай поговорим серьезно. Ты с Владиком сошлась?

А ему какое дело? Подозрительное любопытство. Подозрительное появление. И сам он стал вдруг подозрительным.

Это потому, что Аленка перепуганная и захмелевшая. Водка желудок жжет, напоминая, что с самого утра во рту ни крошки.