– Смотри, дело, конечно, не мое, но типчик он еще тот.

Мишка выговаривал слова медленно, старательно, словно опасаясь, что она не поймет.

– Мы с ним... знакомы. С детства. Вот. Он к тетке приезжал. Мы каждое лето дрались. Я и он. Я сильнее. А он псих.

Алена слушала молча, и Мишка постепенно смелел.

– Он тогда жмотом был. И стукачом. Следил за всеми. А потом пропал вместе с сестрицей своей придурочной, и мамка сказала, что его в больничку сунули, которая для психов. Что на учете стоит и вообще... Теперь он большой человек. Компания у него своя. Серьезная. Сама подумай, зачем ему тут торчать, если нормальный? У него невеста была. Разошлись. Из-за скандала. Владичка девку одну чуть не придушил. Прямо на людях. Орал, что она – ведьма.

Ведьма, ведьма, ведьма... отозвался пульс в висках. Неужели Мишка прав? Ну да, зачем ему врать? Из-за детских обид?

У Влада дом икон полон, бессмысленное скопище ликов пресвятых. И свечей церковных связка в ящике стола. И за дело ее уцепился, как собака за кость. Чего ради?

А Мишка, смутившись, пошел на попятную.

– Я не говорю, что это – обязательно он. Просто осторожнее тут. Лады?

– Лады, – пообещала Аленка, зарываясь в одеяло. Ее трясло не то от холода, не то от страха.

Старая церковь была мертва. Плоть ее давно истлела, и лишь остов каменных стен вяло сопротивлялся времени. Машину пришлось бросить на подъезде, и теперь Машенька шла очередным знакомым-незнакомым двором. Липы мерзлые, горбики снега на забытых качелях, свежестиранные простыни костенеют на морозе. За редкими желтыми окнами мечутся силуэты.

В арке из-под ног разбегаются коты. Воняет.

А вот обрыв под покрывалом снега, пречист. Редкие проплешины смотрятся дырами, которые тот, кто сверху, видит и непременно залатает. Уже латает, швыряя горсти белого пуха.

Спускалась Машенька наугад – тропинку занесло. В который раз порадовалась, что удачно ботиночки купила. Без каблучка, с рифленой подошвой и тепленькие.

Как всегда, церковь вынырнула неожиданно, будто чья-то рука содрала полог темноты, явив белесые стены и осевший купол с косым крестом. И белое поле с кромочкой леса вдалеке.

Машенька остановилась, вытащила из сумочки платок и, накинув поверх шапочки, кое-как завязала.

– Эй, – тихо позвала она. – Я здесь!

Машенька не сомневалась, что он уже ждет. Он всегда приходил раньше и прятался в развалинах. Вот и сейчас тень колыхнулась и выплюнула черный силуэт.

– Он догадывается! И милиция... зачем милиция?

Он знаком велел замолчать, но Машенька была слишком возбуждена, чтобы слушаться.

– Проблемы? Так я могу решить! Пара слов, и этого урода по стенке размажут.

Он подал руку, помогая спуститься, и крепко сжал пальцы – совсем как Влад сегодня в ресторане.

– Пойдем.

Перечить ему не стоило.

В церковь повел. Пришлось перепрыгивать через выбоины, из которых черными очами пялилась вода, нырять под бревно – из него гнилыми клыками торчали гвозди. Проползать в щель между воротами.

Нет, определенно зря она связалась с ним.

А ведь поначалу-то каждое слово ловила. Как собачка служить готова была, лишь бы сделал, как обещал. Сила в нем виделась. Надежда.

Дура. Никакой он не колдун! Да и Гошка ее безо всякого колдовства любит.

– Ты думаешь не о том, – сказал человек, когда-то казавшийся очень близким. И сиплый его голос, привычка шептать, когда можно говорить нормально, злили.

– Я выхожу из игры. Не бойся. Владу ничего говорить не стану.

Молчит. Смотрит.

– Мне надоело! Ты меня используешь! И с самого начала использовал!

Машка выдавила слезы, обычно действовало, но этот лишь головой покачал.

Ну и плевать! Она все равно уйдет! Сейчас! И ничего-то он не сделает! Потому что трус. Вот.

– Я тебя не держу, возлюбленная сестра моя. Иди с миром.

Она развернулась, кинулась к выходу из церкви и, выскочив за порог, споткнулась. Упала, ударившись лбом о бревно. Растянулась на земле и, сдерживая слезы обиды, поползла. Почему-то ей не пришло в голову встать на четвереньки или подняться на ноги. Страх – внезапный и несвойственный – гнал вперед.

Сверху захрустело, застонало, и бревно вдруг медленно закачалось. А в следующий миг рухнуло, накрывая.

– Помоги!

Тяжело. Больно. Помоги. Отпустил ведь! Пожалуйста!

Сапоги перед глазами. Белый снег на черной коже. Грязь. Он через поле пришел. И прежде приходил. Из-за поля, из-за леса, из далекой страны, где обитают безумцы.

Машенька закричала.

Ей казалось, что она кричит, но из горла вырывался хрип. И человек, перекрестив лежащую на земле девушку, отступил. К утру ее не станет.