– Семья.

– И ты знаешь, что я люблю тебя. И я спасу тебя. Чего бы мне это ни стоило.

– Да, отец.

А хорошо бы, чтоб его убили. Индейцы, например. Или тот рыжебородый, который тоже обещал любить и убежать предлагал. Но Бетти не побежала. Зачем? Любовь одинакова, а рыжий сильнее отца. Значит, и бить будет больнее.

– Правильно, – сказал отец, поправляя одежду. – Ты очень хорошая девочка, Бетти.

– Хорошая. Самая замечательная. Прекрасная, как сама жизнь. Когда я увидел ее, то понял – Бог существует. Не там, – Мэтью указал пальцем на провисшее небо. – Но здесь, среди людей.

Рыжий Джо слушал внимательно и даже с почтением, в общем-то несвойственным этому шумному, диковатого норова человеку.

А Мэтью Хопкинс говорил. Сначала ему, отвыкшему от бесед, почти потерявшему само умение разговаривать, было тяжело. Но теперь, начав, он не мог остановиться. Слова рвались полноводной рекой, пронося в ее водах воспоминания.

– Только ведь как бывает? Где Бог, там и дьявол. Тоже среди людей. Он пришел однажды, просто постучал в дверь, и мы открыли. Ошибка. Еще одна ошибка в моей никчемушной жизни.

Рыжий Джо лишь крякнул да пришпорил конька. До Салема оставалось миль двадцать, а исповедь лишь началась.

– Я тоже на ведьм охотился. Искренне верил, что добро несу. А теперь... неужели Абигайль за мною сотворенное платит? Разве справедливо так?

– Нет.

– Я не знаю, как его зовут, – сказал Мэтью, когда молчание стало невыносимым. – Он говорил, но... тогда я держался за свое имя, доказывал, что тот, кем называюсь. Не верили. Сказали: Хопкинс умер, а ты одержим. Сказали, ведьма виновата. Сказали, нужно спасать. Спасали.

Джо крякнул и протянул плоскую флягу.

– Я предал их. Мою Луизу и мою Абигайль. Думал когда-то, что если чист душой, то все выдержишь. Значит, я был грязен, если не вынес и малости. Подписал все, что давали подписать. Говорил то, что требовали говорить. Думал лишь о том, чтобы отстали от меня... свободы хотел.

От самогона горло сводит судорогой. И Мэтью пьет еще и, пытаясь откупиться от призраков прошлого, продолжает говорить.

– Получил. Меня освободили из плена ведьмы. Мою душу скоблили камнями, как грязное полотно, пока не разодрали в хлам. И Господь сжалился, послав безумие. Я помню, как планировал побег и как убегал. Это было просто. Помню, как добирался до Грэмшира. Я знал, что Абигайль отдали туда. Я желал выкрасть ее и спрятать. А когда пришел...

...кованая решетка, серый дом-крепость с узкими бойницами окон. Химеры-сторожа и химеры-надсмотрщицы. Женские платья, похожие на мундиры, броши и серьги как знаки различия. Застывшее время, одинаковые дети. Кладбище неподалеку. Первые похороны и крошечный гроб, который катили на тележке, как на лафете. Отчаяние: а если это Абигайль?

И еще большее отчаяние, когда ему сказали: умерла.

Почему поверил? Почему не предложил денег? Не было тогда? Но ведь потом, позже появились! Надо было вернуться, надо было заставить их, форменно-суровых, говорить...

– Это он ее украл?

Отчаяние отступило перед басом Джо, не желая связываться с человеком, которому отчаяние неведомо.

– Он. Я не знаю, но я думаю. В Лондоне, на пристани, я узнал его, а уже потом и ее. В мать пошла. Луиза тоже была такая, тонкая и светлая. Замечательная.

Выпивка закончилась, а хмельной легкости не появилось. Душу снова жгло знакомым огнем, и Мэтью радовался, памятуя о прошлом облегчении. Тогда Магдалена-блудница, раскаявшаяся и прощенная, умеющая прощать, помогла ему. Может, и теперь спасет? Он ведь хранит ее дар. Сначала как память о Луизе, потом по привычке, теперь вот с новой надеждой.

– Зачем она ему? Зачем, а? Чтобы потом сказать – вот ведьма, ловите?! Чтобы отправить на виселицу, как отправил Луизу? Чтобы поквитаться со мной? Но за что?! Тогда он победил. А я струсил!

Джо хмурится, и рыжая борода его будто бы тускнеет от злости.

А Хопкинсу кажется, что этот дикарь видит все, каждый день его, Мэтью, никчемного существования. Как было? Лондон, бурлящий котел, в котором дьявол мешает золото с дерьмом, надежды с разочарованиями, кровь с вином, а вино с ромом. Бесконечное похмелье, бесконечный угар, в котором или сам утонешь, или, выплывая, утопишь того, кто рядом.