Но есть среди людей и «настоящие морские волки», или «пси», – они подсознательно ощущают наличие сменщика и спокойно принимают этот факт. Как правило, их истинное Я фиксировано в каком-то из миров: верхнем или нижнем (вот тоже традиция… ведь правильнее, наверное, говорить – внешнем и внутреннем; однако уже привыкли за сотни лет к неправильному пониманию – а все потому, что ощущения при переходе именно такие: скользишь вверх или вниз), но при должной подготовке людей этих можно научить перемещаться туда и обратно по собственному желанию. Правда, это поначалу дорого обходится той части общей личности которую Я временно покидает. В лучшем случае будет жесточайшая мигрень, а чаще – эпилептические припадки или кататония. Со временем личность привыкает… впрочем, здесь множество вариантов и тонкостей. У каждого – свои проблемы, и кто-то с ними справляется, а кто-то нет.

Из этого меньшинства выделяется свое меньшинство, у которых способность перемещаться – врожденная или приобретенная в раннем детстве. Штурмфогель как раз из таких. Та личность, то тело, из которой ушло Я, продолжает спокойно существовать, всего лишь избегая принятия каких-то очень важных решений. Этакая хорошо отлаженная фирма, шеф которой без малейших опасений уезжает в командировки или длительный отпуск…

(«Отпуск!» – простонал про себя Штурмфогель.)

Но и в этом меньшинстве скрывается свое меньшинство – те, которые умеют изменять верхнее тело. Те, которые непонятными способами присваивают себе способности, обычным верхним людям не присущие.

И наконец, те десятки или максимум сотни, кто наверху, уже не просто люди – или просто не люди…

Штурмфогель встал и с хрустом потянулся. На спинке стула его ждал наряд «Гейера» – трусы и футбольная майка. Намек на то, что его считают своим? Рановато бы…

Все же он оделся именно в это, привел себя в порядок в фанерном, но удобном туалете с горячей водой и даже душем и пошел искать кого-нибудь из подчиненных.

Телефонный звонок застал его у подножия лестницы. Он уже ступил на первую ступеньку.

Возвращаться не хотелось, это была дурная примета, но звонить мог кто-нибудь нужный…

Это был Кляйнштиммель.

– Хайль Гитлер, – сказал он. – Как продвигается наступление?

– Успешно, – сдержанно ответил Штурмфогель. – Правда, пока это не наша заслуга.

– Ну-ну, не прибедняйся. Везет везучим. А ты, как известно…

– Это все, что ты хотел спросить?

– Спросить – да, все. Но я могу еще кое-что сообщить. Может быть, тебя это заинтересует. Насчет русского по кличке Дрозд. В сороковом, сразу после того, как русские разнесли в пыль свой Спецотдел, человечек Мюллера сумел скопировать на микропленку досье сотрудников этого самого Спецотдела. Двести рыл. Я точно знаю, что пленка так и хранится у Папы. Если сможешь, то вытаскивай ее из-под его кубической задницы, я тебе в этом не помощник… и вообще на меня – никаких ссылок. Понял?

– Спасибо, Юрген… Это хорошая подача.

– Не за что. Ищи крысу. Я уснуть не моту, понимаешь? Ведь кто-то из нас…

– Найду. Что-что, а искать я умею…

Штурмфогель положил трубку. Оглянулся. По лестнице осторожно спускалась Ханна.

– Доброе утро, шеф, – сказала она. Глаза ее были полузакрыты и смотрели чуть мимо.

– Доброе утро. Что слышно?

– Еще не проснулись.

– Спят вместе?

– Даже в разных комнатах. У парня железные принципы.

– Хочешь кофе?

– Я уже пила, шеф. Давайте сварю. Я хорошо умею. Меня все наши просят.

– Ты давно в отряде?

– Три года… почти. Два года девять месяцев.

– Ого.

– Это все, что я могу рассказать. Извините.

– Я и не собирался расспрашивать.

«Действительно не собирался?» – Штурмфогель сам себе погрозил пальцем. Ну-ну. Хотя и не положено заводить шашни с подчиненными, почти все это делают. Даже рейхсфюрер. Штурмфогель видел его любовницу, мать двоих его детей, женщину славную, но совершенно обыденную. А здесь…

Ханна чем-то напоминала ту женщину, которую он только что видел во сне. Не чертами лица. Мимикой? Или только тем, что обе они смотрят чуть-чуть мимо тебя своими чудесными, но полуприкрытыми глазами?..

– Кто-то проснулся, – сказала Ханна, продолжая колдовать с кофейником. – Встает, бормочет. Идет умываться…

Мерри всегда завтракал плотно, зная, что в течение дня может не выкроить времени на еду. Вот и сейчас перед ним стояла полная миска холодной баранины и что-то вроде супа или жидкого салата из всяческой съедобной зелени, залитой кислым молоком. Ну и, конечно, обязательные оливки, сыр и крутые яйца. Мерри складывал в себя провизию под музыку, доносящуюся из трофейного «Телефункена». Радио было настроено на Рим. Ни малейшей тени измены. Я никогда не слушаю радиостанции врага…

– …полковника авиации Рональда Джонсона-третьего с двадцатишестилетием! Он уже полковник, хотя ему только двадцать шесть! Кем он будет в тридцать?! – вопрошал звонкий и глуповатый девичий голос.

Хорошо, если капитаном, додумал Мерри опоздавшую мысль, он знал, что после войны звания будут пересмотрены с таким понижением, что у многих хлынет кровь носом… все это чушь, потому что на самом деле сказаны слова были только для него. Три-два-шесть-два-шесть-три-ноль. Примитивный код. Завтра на связь, сообщить подробности.