А ведь Мерри в большой опасности, подумал Штурмфогель. Если у русского есть информатор, то он сообщит: в «Факеле» знают о наличии крысы. Узнали они об этом одиннадцатого. И русский будет полным идиотом, если не перестреляет на месте тех дурачков из своего ближнего-среднего-дальнего окружения, которые услышали о крысе за последние несколько дней. Вот и все…

Мерри надо выводить из игры, подумал он. Пока не поздно.

Он чуть было не вскочил и не побежал. Куда-то зачем-то. Выводить из игры Мерри.

Если бы это было так просто…

Русский его не пристрелит, подумал Штурмфогель. Он профессионал, поэтому попытается сыграть. А я буду знать, что он – играет…

Почему-то вдруг подумалось о Зеботтендорфе. Штурмфогель отогнал этот образ, но он вновь вернулся. Хм… если где-то рядом маячит старина Руди, то чудеса вполне могут случиться…

Штурмфогель вдруг подумал: а не рвануть ли прямо сейчас к нему… вспомнит бывшего подчиненного или нет? В этой идее было какое-то теплое успокаивающее безумие. И не было одного – дальнейшего развития.

Тупик.

Нет, будем продолжать то, что уже начали… а там посмотрим.

Хельга в его воображении улыбнулась ему.

Потом он еще долго пил пиво и наслаждался вкусными шпикачками, пахнущими чесноком и дымом, уже ни о чем тяжелом не думая. Потом сел за руль, завел мотор, развернулся и поехал обратно.

Не стоило спускаться вниз прямо здесь – верхнее тело, лишенное центрального контроля, могло не устоять перед соблазном и пуститься в загул, а этого сейчас допускать не следовало…

Волков вернулся с рандеву в состоянии веселого бешенства и добился, чтобы генерала разбудили. Пока тот продирал глаза и умывался, Волков испепелял взглядом легкомысленные вражеские японские акварели, украшающие стены приемной. Он сознательно накручивал себя, чтобы выглядеть естественнее.

– Хотели новостей? – спросил он вместо приветствия. – Так вот: весь «Факел» стоит на ушах. Они знают о том, что среди них есть мой человек.

– Та-ак… – Донован опустился на стул. – Значит?..

– Значит, кто-то из ваших стучит. – Он продемонстрировал работу телеграфного ключа: та-тата-та.

– Из моих? – Генерал никак не мог проснуться. – Почему именно из моих?

– Да потому что никто из моих о существовании того человека не знает. А среди ваших эта новость распространяется мною строго по графику… Так что вытащим подлеца и поджарим с луком.

– Я его утоплю. Собственноручно. В нужнике для нижних чинов…

– Он мне нужен. Я сам набью из него чучело. Сам, понимаете? И это будет хорошее полезное чучело. Что ни делается, все к лучшему. Теперь «Факел» практически парализован. Пусть ловят свою черную кошку в темной комнате…

– А вы? Как вы собрались ловить мерзавца?

– Ничего проще, – ухмыльнулся Волков. Вытащил пачку «Голуаз» и потянул со стола огромную зажигалку в виде конной статуи генерала Першинга. Пустил струю дыма. – Они узнали это девятого февраля. Сейчас я посмотрю, кому эта приятная новость была сообщена после четвертого. И все. Такая информация, передается горячей.

– Понятно… Но ведь это может быть и случайная утечка: кто-то сболтнул любовнице или приятелю…

– Тогда надо будет расстрелять всех, – сказал Волков. – Включая вас. Нет? Когда в частях такая дисциплина…

В списке было трое: инструктор-парашютист, врач-психолог и заместитель коменданта, отвечающий за переход границ, транспорт и связь.

Врач был пси-нулевой, двое других – пси-латентные.

– С этим проще, – Волков поскреб ногтем по папке с личным делом врача, – а тех двоих придется допросить с пристрастием… Начнем с того, который проще. И распорядитесь: через пятнадцать минут я должен быть в воздухе.

Донован посмотрел на часы и потянулся к телефону. Не через пятнадцать, а через тринадцать минут двухместный «тандерболт», служащий генералу в качестве скоростного авизо, оторвался от полосы и взял курс на юго-восток.

И уже час спустя несчастный психолог рыдал в своей палатке, понимая, что он опять ребенок, что видит кошмарный сон, но не понимая совершенно, за какие тайные грешки этот кошмар снится именно ему, а не проклятой рыжей прыщавой соседке, специалистке по щипкам с выворотом…

Нарыдавшись, он снова уснул, а потом несколько дней бродил в тоске, вечерами пил, но постепенно забыл об этом эпизоде, не зная, что этими пережитыми заново детскими унижениями оплатил ни много ни мало – сохранение своей жизни.