– Не хотят? Заставлю, – ответил Децебал, ни на миг не запнувшись. И рассмеялся своей шутке.

Ремокс сглотнул, и слова, уже готовые сорваться с языка, застряли в горле. А хотел он сказать, что по деревням все коматы говорят одно и то же: что под Децебалом жить, что под римлянами – разницы нет. Но Ремокс осмелился ничего сказать, промолчал.

Идущие впереди ауксилларии первые заподозрили неладное. Земля задрожала, будто ее, скованную льдом, начал трясти озноб. Впереди поднимался морозный туман, и за белой его пеленой пряталось что-то неотвратимое, грозное. Надвигалось.

Солдаты подались назад. Кавалерийская турма [77] поскакала вперед вдоль колонны.

Запела труба.

– Строиться! – раздался отрывистый приказ.

Наместник провинции Лаберий Максим вылез из спальной повозки и пересел на коня. Его свита: квестор, юрисконсульт, писцы, бенефициарии-порученцы – стояли сбившись в кучу. Лишь квестор вскочил на коня, которого подвел ему денщик.

– А что разведка… – завертел головой префект когорты ауксиллариев.

– Всадники еще не вернулись, – отозвался кто-то из центурионов.

– И не вернутся, – обреченно сказал Лаберий Максим.

Скрытая пеленой масса все надвигалась. Уже отчетливо слышался стук копыт.

Прислуга стала отгонять обоз дальше в арьергард. Среди сундуков и мешков суетился толстенький кругленький человек с курчавыми волосами. Даже на морозе он разом вспотел и то и дело отирал лоб. Никто не заметил, как он сунул руку в мешок и вытащил золотой браслет. Надел на запястье. Руку из-под мехового плаща выпростал так, чтобы видна была оскаленная волчья морда на золоте.

Забегали центурионы и их помощники, выстраивая центурии. Солдаты принялись освобождать щиты от чехлов, сбрасывать меховые накидки, чтобы не мешали движению. И все поглядывали на белую пелену. Кто там идет? Откуда? Сколько их?

И тут наконец из тумана выступили дышащие паром конские морды. Будто Посейдоновы кони выезжали из пены морской. Только то не Посейдон был – роксоланы. Варвары мчались на застывшие в растерянности центурии ауксиллариев. Первый ряд всадников был весь в броне, в тусклом зимнем солнце, еще низком, светившем через силу, посверкивали остроконечные шлемы и чешуйчатые доспехи, скрывавшие даже колени всадников. Морды коней покрывали сверкающие налобники, чешуйчатая броня защищала шеи и груди. Всадники рявкнули разом и опустили тяжелые контусы. [78] Каждый наметил себе жертву. Сотни живых таранов неслись на пехоту.

Роксоланы! Их атаки боялись даже железные легионы, построенные в боевом порядке, не то что вспомогательные когорты, еще толком не осознавшие, что вступают в бой.

Вновь пронзительно вскрикнула труба и смолкла. Ауксилларии принялись метать дротики, вразнобой, кто куда. Ни одного всадника из первого ряда не сбили – те продолжали нестись вперед, будто и не заметили бивший по их доспехам и шлемам железный дождь. Ударив, роксоланы мгновенно смяли пехоту в нескольких местах, первый их ряд, проскочив сквозь бреши, устремился дальше, к еще не успевшей развернуться в боевой порядок когорте. А в кровавые бреши уже вливались всадники второй волны – более легкие, в кожаных нагрудниках, на конях без брони, разя копьями, рассекая солдат мечами, будто не воины были перед ними, а гражданские беженцы, по глупости решившие принять бой.

Лаберий Максим попытался перестроить пехоту. Но быстро понял – дело бесполезное. С пятью тысячами набранных там и здесь отрядов (оставшиеся в провинции вексилляции [79] да конные алы варваров) против клина закованных в доспехи катафрактов ему не выстоять!

Две турмы в полном составе уже пустились в бегство, надеясь на резвость своих лишенных доспехов коней. Пешие ауксилларии падали под ударами мечей и копий, почти не оказывая сопротивления.

Что было делать? Только бросить обоз да отступать более или менее организованно.

Вновь зазвучали команды, звуки трубы. Когорты расступились, освобождая дорогу роксоланам прямиком к телегам, груженным зерном, звериными шкурами, кожей, амфорами с вином, и самой лакомой добыче – денежному сундуку и личным вещам наместника.

Обоз все и решил – варвары кинулись грабить повозки и позволили Лаберию Максиму и остаткам его армии уйти в Абриту. Наместник сделал то, что обязан сделать командующий в такой ситуации, – сберечь войска и готовиться к новому сражению.

Уже в Абрите, подсчитывая потери, вспомнил наместник, что в обозе остался его любимый раб Калидром, самый лучший пекарь и незаменимый во многих делах искусник.

Известие, что варвары перешли Данубий, трескучим огнем по сухой траве распространилось по округе Эска. Весь следующий день из ближайших усадеб тянулись в лагерь Пятого Македонского беженцы. Шли, правда, неохотно: в усадьбах у каждого и скот, и скарб, кого-то приходилось оставлять для присмотра, иначе все станет легкой добычей если не варварского набега, то визита соседей. Все еще надеялись, что варвары не дойдут до Эска. Ворота лагеря были открыты. Караульные вглядывались в чистое морозное небо – нет ли сигнальных огней над бургами. Напряжение все нарастало.