— Николай! Константин!

Они останавливаются и смотрят по сторонам. Никого.

— Вот чертовщина! Послышалось, видно, — с досадой проворчал Богданов.

Но зов повторился. Тут из-за развесистой ели, опираясь на палку, выходит Степанов. Он еле держится на ногах.

— Спасибо, что догадались и пришли, — говорит он. — А я уж решил ночевать здесь. Устал, сил больше нет.

— А где же Архип Семенович? — затревожился Богданов.

— Здесь он, под елью.

— Что с ним?

Степанов присел на пень, усталыми глазами посмотрел на товарищей.

— Ногу Архип Семенович подвернул. Еще когда туда шли, да все молчал и терпел. И лишь на обратном пути, когда совсем занемог, признался.

Пришлось нести.

До бани Архипа тащили на себе. Степанов, опираясь на палку, шел позади.

В баньке Кутасов ощупал ногу Архипа. Дед, поджав губы, тихо стонал и смаргивал невольные слезы.

Выяснилось, что у него вывих ступни.

— Будем ставить на место, Архип Семенович, терпи, а если невмоготу — кричи в шапку.

Дед мотнул головой, и Кутасов сильно дернул за ступню. Архип глухо вскрикнул, побледнел и обмяк.

Но вскоре острая боль, видно, прошла. Дед пошевелил ступней, ощупал ее руками.

— Цела! — радостно сказал он. — А я уж было горевать начал, обезножил, думаю. Как в такое время на одной ноге скакать? — Он посмотрел на дремавшего Степанова и виновато поежился: — Умаялся Тимофеич, такой путь меня на себе пронес. Вот уж неудача, так неудача. Годы, видать, свое берут. И надо же такой беде случиться. Видать, черт попутал.

Архип докурил цигарку, посидел малость и осторожно встал.

— Ходить можно, — откровенно радуясь, заметил он. — Возьмите-ка мою стеганку, накиньте на Тимофеича, простудиться может. А я в избу пойду, картошку сварю, а то совсем ног не потащите.

Степанов приподнимает голову, добрыми глазами смотрит на Архипа и негромко говорит:

— Спасибо тебе, Архип Семенович, завтра уходим на операцию.

Архип недоуменно посмотрел на всех и твердо сказал:

— Так и я же с вами.

— Тебе, Архип Семенович, с нами никак нельзя. Мы ведь в случае чего — в лес. Найди нас там, попробуй. А тебе здесь жить надо и отсюда Советской власти помогать, — сказал Степанов.

— Так! — с обидой произнес Архип. — Значит, не гожусь, стар стал, мешать, стало быть, буду. Нет, не то вы говорите, не то! Я так понимаю, уж если солить— так чтобы солоно было, а помогать — так до конца.

— Не в этом дело, Архип Семенович. Это же очень опасно.

— Так что же мне, старому человеку, от опасности бегать, да по-пустому небо коптить? — нахмурился дед. — А я, старый дурак, уже планы строил, как за наше горе и обиды посчитаться. Ожесточился я, сердце окаменело.

Долго еще разведчики объясняли Архипу, что он нужен здесь, что нельзя подвергать опасности больную Устинью, — Архип упрямо твердил свое.

Наконец, убедившись, что все равно его не возьмут, смирился и махнул рукой.

— Ладно уж, бог с вами, обижаете старика, — проворчал он и закашлялся. — Видно, и правда мне за вами не поспеть.

— Ты, Архип Семенович, — тепло сказал Богданов, — не сердись. Мы скоро к тебе снова придем.

Богданов за это время как-то по-особенному привязался к деду. Сейчас он подсел к нему, достал из кармана зажигалку, которую всегда старательно сберегал, улыбаясь, сказал:

— Хватит тебе, Архип Семенович, железякой о камень бить. Это же первобытный способ добывания огня. Это тебе на память, пользуйся современной техникой.

Архип взял зажигалку, повертел в руках и вернул Богданову:

— Машинка хорошая, слов нет. — Дед положил на плечо Богданова сухонькую руку. — Только тебе-то она, мил человек, нужнее. Как же ты сам прикуривать будешь? Тебе же стучать нельзя. А у меня она будет без пользы: бензина нет. Так что благодарен, а взять не могу, — заключил Архип.

Богданов отдал деду весь запас махорки. Архип такой щедрости был несказанно рад, смущенно пробасил:

— Вот за это спасибо. Без табаку тяжко мне. — Он аккуратно ссыпал махорку в кисет и спрятал в карман.

Наступил назначенный день. Наползали сумерки. Разведчики переобувались, упаковывали груз. Пришел Архип. В руках у него был сверток.

— Это вам, сынки, на дорогу, — не без гордости заметил он. — Жаль только, маловато.

Степанов развернул пакет. Все с изумлением посмотрели на деда: в холстине лежал кусок свинины, большой ломоть хлеба и десятка четыре вареных картофелин в мундире.