Шрифт:
— Кажется, сюда ближе. Извини, Надюш, я тебя не слышу. Что ты сказала? Видишь, какое у нас несчастье. Не вовремя ты пришла. Ты позвони потом, ладно?
— Я останусь, может, что-нибудь надо сделать, помочь Тане…
— Оставайся, — не расслышав до конца всю фразу, согласился Марат.
Надя бегом вернулась к подъезду дома, взлетела одним духом на третий этаж, словно от этого зависело — жить или умереть Дуське.
— Мне Марат Антонович велел остаться, — сообщила она тете. — Я разденусь, можно, да?
Выглянула из своей комнаты Таня.
— Что еще, Надя? — спросила она издалека.
— Я вернулась, может, нужно подежурить. Вы не спали, а я хорошо выспалась. Или куда сбегать?
— Нет, ничего не нужно, — сухо ответила Таня.
— Я потому, что она же мне не чужая, мы же вместе… Нерастанкино.
— Господи, Надя, я не сомневаюсь, что ты очень благородная девочка, — сказал Таня и закрыла за собой дверь.
— Что ты в чужое несчастье лезешь? — спросила тетя.
— Я не лезу, я думала… Извините.
Надя поняла, что горе свое они не захотели разделить с ней, не поверили, что Дуська ей не чужая. Спешить было некуда. Она медленно обогнула дом, медленно двинулась вдоль невысокой чугунной оградки, отделяющей скверик от тротуара.
— Эй, девочка, не видишь, что ли? Обойди, — крикнул ей старик с лавочки и показал тростью, где она должна обойти. — Я спрашиваю, не видишь, что ли?
— Не вижу, — растерянно призналась Надя. Никого вокруг не было, тротуар перед ней лежал пустой, разрисованный по приказанию Дуськи цветными мелками: африканскими слонами, крокодилами и бегемотами.
— Погляди, погляди под ноги. Про рисунки я тебе говорю, — разозлился он.
Надя беззвучно заплакала и, смахнув ладошкой слезы, пошла назад.
— Обидел я ее, видите ли, — обратился старик к двум женщинам, прокладывавшим новую дорожку в обход рисунков, — красоту топтать не позволил.
Надя побежала, чтобы побыстрее скрыться за углом дома и не слышать его слов. Ей было так горько, как еще никогда не было.
Глава XVIII. Сумочка
Жаркое и сухое лето катило по улицам Москвы, скверам и паркам раньше времени увядшую и скрюченную в хрусткие стручки листву. Марат, Таня и Дуська были далеко у моря. Перед их отъездом Надя разговаривала с ними со всеми по телефону, голоса звучали радостно, звонко, особенно у Дуськи, и на минутку показалось, что все хорошо, ничего не изменилось. Но трубка легла на рычаг, и во всем теле наступила тишина, какое-то печальное спокойствие. Строительство Нерастаикино остановилось. Законсервировали первый этаж, кабинет Марата, круглую гостиную с камином и скрипучими лестницами. И никто не мог сказать, нужно ли мечтать дальше, нужно ли возводить второй этаж и башню.
Но Лаврушинский переулок по-прежнему звал к себе, и в один из невыносимо пыльных и тоскливых дней Надя привела сюда Ленку.
— Здесь живет Марат. Посидим на лавочке?
Они сели напротив дома. Надя поставила на колени сумочку, щелкнула задумчиво замком, спросила:
— Хочешь понюхать? Мой кислород.
Ленка недоверчиво склонилась над раскрытой сумочкой, в которой лежал носовой платок и удостоверение на право бесплатного посещения музеев.
— Ты что? — сказала она. — Табаком же пахнет.
— Табаком, — согласилась Надя, — поэтому и мой кислород. Здесь лежали сигареты. Мы ходили по Москве, я ему выдавала по одной, пока он все не искурил. Осталась пустая пачка. Знаешь, сколько прошло времени? Больше полугода. А запах сохранился. Правда, удивительно?
— Да, удивительно, — согласилась Ленка. Но удивительно было другое: что Надя вдыхает табачный запах сумочки.
— Как ты думаешь, — щелкнув замком, сказала Надя, переводя разговор на другую тему, — почему должны были умереть Ромео и Джульетта?
— Потому что они, как идиоты, любили друг друга, — не задумываясь, ответила Ленка.
— Разве это основание для смерти? Они в своей любви достигли высшей гармонии. Значит, смерть и есть торжество высшей гармонии. Разве это правильно?
— На такие темы я отказываюсь говорить, — заявила Ленка. — Пойдем отсюда. Тоже мне дом, архитектурный памятник XX века.
— Тоже мне сестра милосердия нашлась, — сказала Надя. — Откуда ты меня хочешь увести? От самой себя? Ладно, пойдем. Только через Арбат. Я тебе одну штуку покажу.