Перед поездкой в Ленинград Надя отобрала в большую папку рисунки на пушкинскую тему и сейчас волновалась вдвойне, потому что отец захватил папку с собой в музей.

Экскурсовод, молоденькая девушка с хорошо поставленным голосом, задержала ребят на лестничной площадке для вводного слова. На двери в буфетную было выведено углем «Пушкин» и ниже белел клочок бумажки — бюллетень о состоянии здоровья. Здесь все было так же, как в те трагические три дня. Николаю Николаевичу не хотелось уходить от Нади, от ребят, от двери в буфетную, но он пересилил себя, спустился снова в гардеробную и шепотом спросил у старушки, впускавшей посетителей, как пройти в дирекцию.

Его приняла усталая женщина. Не вставая из-за стола, только подняв голову, спросила:

— Что у вас?

— Рисунки моей дочери на темы Пушкина, — сказал Рощин, стараясь в одну короткую фразу вложить как можно больше информации.

— Покажите, — без большого желания попросила женщина и поднялась. Движения ее были медлительны, и Николай Николаевич заметил, что она украдкой посмотрела на часы, висящие за его спиной.

Подстегнутый этим взглядом, Рощин быстро развязал тесемки и так и остался стоять с папкой, не зная, куда ее пристроить.

Женщина вышла из-за стола и нехотя направилась к дивану, чтобы убрать с него бумаги и освободить место.

— Ваша дочь взрослая? — спросила она, чтобы не молчать.

— Да, в конце января исполнится семнадцать.

Женщина кивнула, взяла один рисунок в руки. В ее движениях и лице появилась живость. Николай Николаевич с удивлением наблюдал за женщиной, которая на его глазах преображалась.

— Я, когда вижу что-нибудь интересное, всегда волнуюсь, — смущенно призналась она. — Давайте познакомимся. Грановская Нина Ивановна.

— Рощин, — назвал он себя, — Николай Николаевич Рощин.

— Знаете что, Николай Николаевич, мы вас отсюда с такими рисунками не выпустим. Вернее, вас выпустим, а рисунки я оставлю.

— Как так?

— А вот так…

Она села к столу и быстро написала расписку, из которой Рощин узнал, что «Всесоюзный музей А. С. Пушкина получил от Н. Рощиной 63 (шестьдесят три) рисунка на временное хранение. Музей гарантирует сохранность и возврат…»

— Только подписать эту бумажку я не могу, вам придется зайти завтра. Сможете зайти? Завтра будет на месте хозяин этого кабинета Прошин Георгий Георгиевич, наш замдиректора по научной части.

На другой день отец и дочь встретились с Прошиным. От стола, находящегося в глубине кабинета, двинулся к двери мужчина средних лет. Он был импозантен, подчеркнуто нетороплив, и Николаи Николаевич сразу проникся к нему доверием.

— Проходите, — взял он за плечи Надю и провел к креслу. И только после этого протянул руку отцу. — Прошин. Мне Грановская передала рисунки. Прекрасные рисунки. Просто прекрасные и удивительные, — повторил он с воодушевлением и тронул волосы.

Зачес у него был высокий, гладкий, оставляющий открытым крутой чистый лоб. От всей фигуры заместителя директора по научной части исходила уверенность, что ни спешить, ли торопиться не надо, и Николай Николаевич пол его спокойным взглядом расслабился и поудобнее откинулся на спинку кресла.

— Спасибо на добром слове, — сказал он. — А какой будет ваш совет?

— Совета никакого не будет, — засмеялся Прошин. — А вот выставка будет.

— Как выставка?

— Будем делать выставку Нади Рощиной. Что вы так испугались?

— Но я привозил, но мы привозили, — посмотрел Николай Николаевич на дочь, — только посоветоваться. Конечно, выставка — это хорошо, но не будет ли воспринято… С какой стати московская девочка в Ленинграде?..

— Мы часто устраиваем выставки на темы пушкинских произведений.

— Ладно, — быстро согласился Николай Николаевич, — у меня контрпредложение… В Ленинграде живет профессор Корнилов. У него — внучка…

— Как же, знаем, — сказал Прошин, — знаем такую девочку. В Индии на конкурсе журнала «Шанкар» она два года назад была победительницей и получила две серебряные медали. Она участвовала вместе со взрослыми художниками в одной пушкинской выставке. Ее пейзажи пушкинских мест превосходны. Своих ленинградских маленьких художников, маленьких по возрасту и больших по таланту, мы знаем и любим. Речь о вашей дочери, о Наде Рощиной. Она для нас открытие.

— Вот я и думал, — настаивал Николай Николаевич, — если бы взять Наташу Корнилову и еще кого-нибудь.