— Значит, ты оставляешь за мной право ставить тебе двойки? Ну и прекрасно. Тут вот еще сказано, что твой любимый художник Боттичелли, Так это?

— Да, — недоумевая, ответила Надя.

— А как тебе нравится Жергонн?

— А кто это?

— Математик, геометр. Мне кажется, мы с вами проходили метод Жергонна, когда строили окружность, касающуюся трех данных окружностей. Но для тебя это, конечно, слишком сложно. Ладно, выходи к доске, возьмем у тебя полегче интервью.

Он оставил газету на столе и отошел к окну, освобождая Наде место у доски. С неприятным чувством неловкости и побаливающим сердцем Надя вышла к доске и взяла кусочек мела.

— Чертить тебе ничего не придется, — сказал Михаил Назарович, — мы не смеем тебя утруждать. Что бы у тебя полегче спросить? Ну, скажем, что такое ромб?

— Ромб, — начала отвечать Надя, не глядя на учителя, — это геометрическая фигура.

— Что?! — удивленно вытянулось его лицо.

— Геометрическая фигура, — повторила она тихо.

— Фигура с руками и ногами, да? — мстительно спросил учитель и попятился назад с такой силой, что чуть не выдавил подоконник наружу. Его острый аскетический подбородок презрительно заострился.

— Ромб, — поправилась Надя, — это такое геометрическое тело, у которого…

— Что? — совсем уж преувеличенно изумился Михаил Назарович.

— Тело, — машинально повторила Надя.

— Ну, давай, давай…

Он крепко обхватил себя обеими руками, показывая, что теперь непременно ее выслушает, какую бы глупость она ни сморозила. Но девушку оскорбило его пренебрежительное «давай-давай», и она замолчала, хотя поняла, в чем заключается ошибка. Он требовал, чтобы она точно по учебнику дала определение ромбу.

— Антонов, внеси ясность, — сказал Михаил Назарович.

— Ромбом называется четырехугольник, у которого все четыре стороны равны, — быстро ответил аккуратный, всегда подтянутый А. Антонов.

— Садись, пять, а у Рощиной мы спросим… Что такое?

На предпоследней парте поднялся во весь рост Чиз и бросил на пол со всего размаха портфель с книгами.

— Что такое? — крикнул учитель.

— Извините, Михаил Назарович, — подобострастно сказал Чиз, — у меня замок у портфеля не открывается. Я подумал, если его бросить, может, откроется. Кажется, открылся, — нагнулся он.

— Забирай свой портфель и вон из класса.

Эти его слова подняли Ленку, и она в порыве вдохновения тоже грохнула свой портфель в проход.

— Что такое? И у тебя замок?

— У меня два замка, — с вызовом ответила она. — И оба не открываются. Я не знала, что есть такой способ.

— Ты тоже можешь оставить класс. У кого еще замок?

Ребята молчали. Чиз и Ленка, гордые собой, покинули класс, Надя получила разрешение сесть на место. Она понимала, что война объявлена и что у нее есть союзники.

На другой день учитель и ученица сделали по одному шагу. Михаил Назарович не пожаловался директрисе на Игоря Сырцова и Лену Гришину, он написал родителям Нади короткое письмо: «Прошу обратить внимание, ваша дочь рискует закончить четверть с тройкой по алгебре и с тройкой по геометрии!!! В то время, как способности ее позволяют рассчитывать на более высокий балл».

Надя, в свою очередь, готовясь к очередному номеру «КОС», еще раз перечитала маленькую книжечку Ивана Пущина, в которой тот рассказывал о лицейских годах Пушкина. Эта книжечка должна была помочь ей объясниться с Михаилом Назаровичем. Со свойственной ей художнической принципиальностью Надя видела всю педагогическую беспомощность талантливого математика. Он старался выработать у своих учеников навыки для решения сложных задач, превышающих объем знаний любого самого способного ученика из такого же класса любой другой не математической школы. Он не мог понять: что хорошо для А. Антонова, не нужно Наде Рощиной. В таком же классе любой другой не математической школы Наде за ее знания ставили бы пятерки и четверки, а здесь она получала тройки и была вынуждена ходить на дополнительные занятия.

По сути дела, по-настоящему легко и радостно на уроках Михаила Назаровича чувствовал себя один А. Антонов. Он побеждал на олимпиадах, читал специальные книги и даже в художественной литературе ухитрялся находить числовой интерес. Иногда, довольный собой, загадочно улыбаясь, А. Антонов поднимался, поправлял одним пальцем очки и говорил с нарочитым недоумением:

— Михаил Назарович, я у Гоголя читал и что-то не понял. По-моему, наврал классик.

— А что такое? — сразу оживал учитель.