После, когда мальчишки ушли, она вспоминала, как стояли они посреди зала, глядя на ветки аканта и лавра, на волны синего-синего моря, плещущегося в стране, где они никогда не бывали, в Италии. Да и вряд ли будут. Это Фру знала наверняка, и хотя желала обратного, не надеясь, что кто-либо из них выживет. Мальчишки-новички, выпускники ФЗУ, все щуплые, лет по пятнадцать-шестнадцать, недокормыши. Одеты кое-как, ботинки с дырками, а на троих — одна винтовка и несколько гранат. Как они выбросят с пятачка немцев, имевших куда лучшую подготовку? Фру знала, ни один из них не вернется назад.

Но Марья Сергеевна записала имена троих, и потом интересовалась их судьбой в военкомате. Так и вышло — погибли все, через три часа после высадки на пятачок…

Вместе с Марьей Сергеевной Фру ходила перевязывать раненых в госпиталях, рыла окопы на Пулковских высотах, однажды отправилась посмотреть на первых немецких пленных, двух летчиков, сбитых над Питером. Она смотрела на них в лорнет, доставшийся ей в наследство от княгини Елизаветы Ксаверьевны и немало насмешила тем окружающих товарищей.

В первую, самую страшную блокадную зиму, она сквозь вьюгу шла в Филармонию послушать музыку и спасла от смерти женщину, имени которой так и не узнала. Та упала на улице и не могла встать. И никто не остановился помочь, боясь упасть тоже. Только Фру подняла ее и довела до дома. И сама кое-как добрела назад.

Не меньше, чем панно Брюллова, она берегла Лизин рояль, немецкого производства, и зорко глядела, как бы какие-нибудь ушлые проходимцы не стащили его, чтобы распилить на дрова. Обложила инструмент теплыми вещами, что нашлись в доме и сберегла. Иногда играла на нем, когда не стреляли. Для Марьи Сергеевны, для немногих оставшихся в живых соседей.

Фру выжила сама, помогая выжить многим другим, и дождалась своих девочек.

Обо всем она рассказала им в первый вечер, который они вместе провели в послевоенном Ленинграде, глядя через окно на конные статуи на Аничковом мосту. Она сберегла для них родной дом, портреты родителей, она ждала их самих и дождалась, встретив их на пороге дома.

Поздно вечером, когда Наташа уже ушла спать, Лиза спросила бывшую гувернантку:

— Фру, а ты помнишь хозяев этого дворца? — она указала на дом князей Белозерских.

— Помню, — ответила та, собирая со стола чашки. — Княгиня Алина Николаевна чудная была женщина. Какая красавица! Добрейшей души! Очень внимательная, заботливая. Она часто навещала бабушку твою, Елизавету Ксаверьевну. И к каждому празднику, даже и незначительному, я уж не говорю про Рождество или Пасху, про именины, даже и на Покров, к примеру, всем подарочек привезет. И даже мне, а я ж не барыня, я гувернантка только.

— А сына ее помнишь?

— И сына помню, — вздохнула Фру с грустью, — блестящий офицер, очень галантный. Он был помолвлен с княжной Машей Шаховской, та очень любила шокировать дам постарше, твою бабушку, к примеру. То платье наденет, что все просвечивает, то вдруг папиросу закурит в длинном мундштуке турецком. Алина Николаевна снисходительно относилась к ее проделкам, а вот княгиня Елизавета Ксаверьевна не поощряла. Я бы, говорит, своему Грише такую жену не пожелала. Да она и матушку твою, Надюшу, не жаловала. Все хотела Гришу на великой княжне Марье женить, как Зинаида Юсупова своего Феликса на Ирине Михайловне женила. Да уж куда денешься, такая круговерть завертелась! И Надюша сгодилась, когда царей не стало.

— А ты знала, Фру, — Лиза пристально посмотрела на гувернантку, — что бабушка моя на кладбище недалеко от нашей дачи под Лугой под именем Параши Головкиной, кормилицы папиной, похоронена?

— Знала, — Фру удивленно приподняла брови. — А ты откуда узнала об этом? — недоуменно спросила она. — Кто тебе сказал?

— Почему ты ничего не говорила мне? — не ответив, осведомилась Лиза. — Никогда. Ты только представь, ведь меня могли убить на фронте, и я так бы и умерла, не догадываясь, что моя бабушка, оказывается, недалеко от моего дома лежала в земле, а я и ведать не ведала. А Наташа и теперь не знает.

— Ты встретилась с Опалевой? Дочерью капитана Опалева, на которой потом Гриша Белозерский женился? — догадалась Фру.

— Да, я встретилась с ней под Сталинградом, — подтвердила Лиза и присела на диван. — До войны она приезжала к нам на дачу, и я вспомнила ее.

— Она пыталась увести отца у твоей матери, — заметила Фру с осуждением. — Как увела Гришу у княжны Шаховской.

— Насколько я знаю, это не так, — быстро парировала Лиза. — Она пыталась уговорить папу уехать из России, но мама, ревнуя его к ней, не позволила. Теперь папа мертв, я точно знаю, что его убили, и он брошен в ров на пустыре в Левашово. Маму отравили. И все лишь потому, что они не послушали Катерину Алексеевну. Она не соблазняла папу, она очень любила своего первого мужа, а потом другого человека, который разделил с ней многие невзгоды.

— И что с ней теперь? — спросила Фру осторожно. — Я как-то встретила ее недалеко от нашего дома, это было лет десять назад, в тридцать пятом году. Опалева вышла из большой черной машины, долго стояла на набережной, все смотрела на их бывший дворец. Я сразу узнала ее, но, признаюсь, смалодушничала, сердилась на нее тогда за маму. Спряталась. Она взглянула в мою сторону, а я в подворотню отступила. Она скоро уехала. Я так поняла, что она в Москве какой-то важный пост занимает, устроила свою жизнь при Советах. Забыла Гришу и княгиню Алину Николаевну.