— Эй, товарищ!

Чадьяров не сразу понял, что это относится к нему: кем-кем, а уж товарищем его за последние годы никто не называл. Но позвали снова, и Чадьяров остановился.

По улице бежала девушка с короткими выгоревшими волосами, в полосатой футболке, полотняной юбке. Она схватила его за рукав, потянула за собой.

— Товарищ, миленький, помогите, пожалуйста! Коля ногу вывихнул, без него не дотащить, не успеем, а комендант сказала: кто займет, те и будут! Тут уж недалеко, помогите, пожалуйста!

И Чадьяров вдруг понял, что не помочь этой девушке, ее друзьям он просто не может, и с удовольствием побежал рядом с ней, ни о чем не спрашивая, ровно дыша. Все вместе: и девушка, и Москва, и лето — все казалось ему удивительным сном, когда не хочется просыпаться...

Они выскочили на перекресток, догнали троих парней, которые бежали, сгибаясь под тяжестью огромного дивана, на который сверху были навалены стопки книг, стол, стулья, кастрюли и еще какие-то предметы. Они бежали, задыхаясь; четвертый, прихрамывая, ковылял сзади.

— Вот они! — закричала девушка. — Скорее!

И Чадьяров прибавил шагу, а догнав, с ходу подхватил свободный угол дивана, и теперь все прибавили скорость.

— Тут недалеко... Спасибо, товарищ, — повернул к Чадьярову потное лицо один из парней.

— Нам общежитие полагается, — пыталась объяснить Чадьярову девушка. — Нам полагается и металлистам. Но нам раньше, у нас многодетные есть, и еще двое женятся сегодня, жить им негде будет, а комендант, бюрократка, уклонилась...

— У Кардаильского двое детей, жена беременная, — сказал один из бегущих впереди.

— А комендант говорит: решайте сами, кто первый займет, те пусть и живут, мне наплевать, говорит! — продолжала девушка. — Тут уже близко!..

То, что сегодняшний день — первый день на родной земле — будет непохожим на все остальные, Чадьяров предчувствовал. Он так давно мечтал об этом дне, правда, он не знал, как пройдет этот день, но был уверен, что это будет день счастья. А какие формы оно примет?! Это даже неинтересно знать заранее. Все равно замечательно, все замечательно — и то, что надо бежать, и утро, и кастрюли, и этот неизвестный Кардаильский с двумя детьми! Думая так, Чадьяров молча бежал, держа на плече свой угол дивана.

— Он по-русски-то понимает? — кивнул в сторону Чадьярова один из парней.

Чадьяров не ответил.

— Валя! — позвал ковылявший сзади парень. — Действительно, может, он по-русски не понимает!

— Да что вы привязались! — обиделась девушка. — Бежит, значит, понял.

Впереди показался трехэтажный особняк, прямо к нему из другого переулка выбежало несколько человек со шкафом — это были металлисты. Они опережали конкурентов метров на пятьдесят.

— Все пропало! — крикнул парень сзади.

Ребята, видя бесполезность усилий, начали замедлять бег.

— Вперед! — коротко приказал Чадьяров.

Он прибавил шагу, и ребятам ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Металлисты уже поставили на тротуар перед входом в общежитие свой шкаф. Дверь была заперта, и двое начали в нее колотить, а остальные бурно радовались одержанной победе.

— Направо! — негромко приказал Чадьяров.

— Да все уж, опоздали, — задыхаясь, проговорил один из бегущих, но Чадьяров прибавил ходу.

— Видишь, заперто! — быстро говорил он. — Зайдем с тыла, дом старый, наверняка черный ход есть.

Теперь он совершенно забыл, кто он и что. Забыл, что лет на двадцать старше этих ребят, — не это было важно. Ему так хорошо: он был дома, он — со своими и счастлив жить их жизнью.

Они свернули за угол, в маленький тенистый палисадник. Сквозь ветви сирени виднелось крыльцо.

— Налево! — приказал Чадьяров, и они, срезав угол, прямо через кусты бросились к дому.

С улицы доносились вопли металлистов.

— Даешь общагу! — кричали они, колотя в дверь.

Несколько человек свистели вслед пробежавшим куда-то рабфаковцам:

— Шире шаг! Тренируйтесь! А то и в футбол накостыляем!..

А в это время по узкой темной лестнице черного хода, спотыкаясь о ступеньки и тяжело дыша, Чадьяров с ребятами толкали наверх свой диван.

«Так, — думал Чадьяров. — Впереди поворот, нужно будет диван на руки поднимать, иначе перила снизу не пустят».