Деньги мне, правда, не вернули, заявив, что вопрос с ними будет решен лишь после завершения следствия. Тогда я написал заявление, в котором отказался от всей суммы в пользу Найтли, указав в примечании, что деньги могут быть потрачены только на специальное медицинское сопровождение девушки через пограничный кордон. Комендант клятвенно пообещал обеспечить команду медиков, и теперь я за Найтли был вполне спокоен.

Из-за всех этих треволнений в снимаемую нами хатку я приволокся в тот день только к девяти вечера и, хоть и падал с ног от голода и усталости, принялся ухаживать за своими «пациентами». Накормив и напоив их, тоже что-то поклевал, после чего, присев на полати в ногах у Найтли, погрузился в невеселые думы.

«Надо как можно скорее выбираться из этого проклятого места, — лениво поползли по извилинам привычные мысли. — За какие-то два дня случилось столько всего, что у других и за пять лет не происходит. Страшно даже подумать, что может произойти завтра… Самое лучшее будет отчалить прямо сегодня ночью, пока местные мальчишки не нашли и не распотрошили надувной плот. Вдруг наш милейший Таксиди Квенту хорошенько проанализирует сегодняшние события и примется за меня по полной программе? Нет, надо отчаливать сегодня, когда стемнеет…»

— Алекс… Санья, — пощекотала меня пальцем ноги Найтли, — о чем ты думаешь?

— О том, — не стал я таиться, — что этой ночью нам с дядей придется покинуть Пафури.

— Разве мы не вместе вернемся в Йоханнесбург? — тревожно заблестели ее глаза.

— У меня просрочена виза въезда в ЮАР, — развел я руками. — Если б не козни Вилли, мы бы успели, но… Эх, да что теперь говорить! А чтобы получить новую, надо добраться до столицы. Вряд ли мы с дядей преодолеем такое громадное расстояние — на всех дорогах заслоны и военные посты. Но и здесь мы тоже оставаться не можем: боюсь, меня не выпустят из Пафури, пока дело с ранением Зомфельда не будет завершено и юридически оформлено. Так что единственный выход — улизнуть сегодня ночью. Нам нужно как можно скорее добраться до госпиталя ООН: дядя нуждается в срочной операции, а я — во временных документах… Да и денег у нас осталось в обрез…

— Возьми свой алмаз обратно, — не колеблясь ни секунды, предложила Найтли. — Наверное, он стоит безумно дорого.

— Эх, девочка ты моя наивная, — горько вздохнул я. — Если 6 его можно было продать хотя бы за десятую часть стоимости! Но там, где идет война, в цене, увы, лишь патроны да хлеб. Кто станет тратить деньги на безделушки, когда их не хватает для более необходимых вещей? Нет уж, оставь камушек у себя и постарайся, чтобы его не обнаружили на таможне.

— Не найдут, я хитрая, — зарделась девушка. И тут же спросила: — А почему ты всё время называешь меня разными ласковыми именами? Я что… нравлюсь тебе?

Вопрос застиг меня врасплох, и теперь уже мои щеки заполыхали жаром.

— Конечно же, нравишься. Ты смелая и веселая девушка, очень красивая… Ты всем нравишься.

— Я не про всех спрашиваю, — потянула Найтли меня за руку, призывая сесть поближе. — Раньше мне казалось, — продолжила она совсем тихо, чтобы слышал лишь я один, — что, полюбив кого-нибудь, я отдам себя этому человеку всю без остатка. И этот человек тоже будет жить только мной одной, поскольку в этом и состоит счастье. А здесь что-то во мне поменялось… Взять хотя бы Вилли: он целый год твердил, какая я хорошая и замечательная, с каким вкусом одеваюсь, как красиво играю в теннис… Это ведь он рассказал мне, для чего ты едешь в Мозамбик. Такие сказки рассказывал, так завлекал интересным путешествием! И что в итоге? Оказалось, он просто бессовестно меня использовал. Горько и обидно…

— Из-за того, что он тебя обманул?

— Нет, — грустно ответила Найтли, — мне горько оттого, что из-за моей наивности пострадали ты и твой дядя. Прости меня, если сможешь. — Она порывисто поднесла мою руку к сухим, воспаленным губам и… поцеловала.

В голове моей поплыл звон. Хрупкая девушка просит прощения у меня, здорового мужика?! Да мне самому впору просить у нее прощения! Я сполз на пол, встал на колени и осторожно, чтобы не оцарапать ее дивную кожу своей грубой щетиной, прижался лбом к заплаканной щеке красавицы.

— Прости меня и ты, — прошептал я. — За то, что взял с собой в этот злосчастный Мозамбик. Считаю себя последним эгоистом, поскольку не смог отказать себе в удовольствии видеть тебя каждый день рядом. Но, увы, оказался не в состоянии уберечь от творящегося здесь кошмара…

— Глупый, глупый русский медведь, — улыбнулась она. — Неужели ты до сих пор не понял, что я тоже поехала лишь затем, чтобы побыть с тобой еще хоть немного? Мне так не хотелось расставаться! Ты такой необычный, так не похож на всех тех, кто меня окружал до сих пор! До встречи с тобой я думала, что весь мир крутится вокруг меня, и вдруг приехал ты, и выяснилось, что это не так… И меня это завело, мне захотелось, чтобы и ты стал таким, как остальные, чтобы тоже был у моих ног! Но неожиданно… влюбилась. Ну почему мы оба такие глупые? Нас посетило невиданное счастье, а мы зачем-то старательно делаем вид, что равнодушны друг к другу?

— Когда-нибудь мы эту ошибку непременно исправим, — осторожно поцеловал я девушку в мочку уха.

— Когда, как?! Тебе надо срочно скрываться и спасать дядю, а мне — поскорее возвращаться домой, чтобы успокоить наверняка уже волнующегося отца. Как обидно, что жизнь — не пленка в магнитофоне, которую можно отмотать назад.

— А поскольку жизнь — не пленка, значит, завтра она не кончится. Пройдет немного времени, и мы снова с тобой встретимся, вот увидишь.

— И поедем вместе в Европу, — подхватила Найтли. — Мне всегда хотелось посетить Венецию. А потом — в Париж! Да, да, обязательно в Париж, ведь это город любви…