Расстроенная этой новостью и находящаяся под давлением Мерси, Мария-Антуанетта сумела скрыть свое разочарование. Лишь несколько горьких слов она позволила себе в присутствии тетушек. Действительно, ничего страшного не случилось. Но из Вены с большой тревогой Мария-Терезия писала своему послу: «Падение Вермона неизбежно, я предвижу это так же, как и падение моей дочери […]. Эта страшная придворная стая погубит мою дочь, они устраняют всех, кто мог бы дать ей совет. Мне кажется, я знаю, какой это страшный удар для моей дочери».

Немилость, в которую впал Шуазель, умело подстроенная Мопу, Террейем, Эгильоном и их друзьями, не очень-то беспокоила дофину, которая считала ее капризом фаворитки. Мария-Антуанетта с головой окунулась в бездну развлечений, беспрестанно меняющихся, которые полностью удовлетворяли ее. Как бы стараясь восполнить недостатки своего внука, старый король баловал маленькую принцессу, и ей это очень нравилось. Тот тон привязанности, который слышался в их общении, не освобождал их от некоторой галантности. Он любил целовать ее маленькие ручки и иногда даже брал ее на колени. Когда Мария-Антуанетта «хотела почувствовать себя слабым ребенком, она забывала наставления тетушек, тогда король был счастлив, как никогда, ни с одним своим ребенком ему не было так весело», — говорил Мерси. Людовику нравилось, что Мария-Антуанетта развлекалась. Зимой она поняла, что в Версале было гораздо больше развлечений, чем в Вене. Она поднималась позже, всегда совершала долгие прогулки верхом, ездила на охоту, иногда она каталась па санях, и эти веселые поездки напоминали ей совсем недавнее прошлое. Вечера были очень насыщены. Каждый понедельник она давала бал. Дамы приходили в белом домино, а мужчины во фраках. Для развлечения дофины два раза в неделю король заказывал комедии. Мадам де Ноай также организовывала балы в своих апартаментах в честь дофины. Мария-Антуанетта впервые пришла туда под руку со своим мужем. «Я надеюсь, вы принимаете у себя супругов, мадам, мы пришли сюда не для того, чтобы принести с собой скуку, а разделить с вами веселье»; — сказал дофин, заходя к фрейлине своей жены. Весь вечер он танцевал и разговаривал со всеми гостями. По всей очевидности, Людовик-Август хорошо усвоил уроки танцев и показал всем свою любезность, которая была ему несвойственна. Казалось, что его подменили. Сам Мерси признал, «что он изменился в свою пользу». Однажды кто-то из придворных дам заметил, «что мадам дофина танцевала бы с улыбкой, даже если бы пол был утыкан иголками», на что дофин ответил: «В ней столько достоинств, что ей без труда удается все очень хорошо; и в конце концов она просто очаровательна». Учитывая приятные изменения в характере дофина, Мерси подумал, что Мария-Антуанетта «не упустит шанса, чтобы подчинить себе супруга».

Если дофин и проявлял живой интерес к своей супруге в обществе, то наедине его поведение оставалось весьма странным. «Я начинаю уставать от постоянного ожидания», — писала Мария-Терезия дочери. Весьма обеспокоенная холодностью принца, она посылает из Вены одного из своих врачей, которому, однако, также не удалось объяснить «странное супружеское состояние» молодых. Мария-Терезия, которая ничего не понимала в поведении принца по отношению к жене, спрашивала себя, «не являются ли те дурные принципы воспитания, которые были внушены дофину, причиной его неполноценности». «Поведение, по меньшей мере, необъяснимое», — явно лицемерил Мерси, поскольку испанскому послу он не постеснялся сказать, что это просто-напросто «моральная фригидность».

Прекрасно осознавая странность своего поведения, дофин попытался объясниться с женой. В начале января он вдруг внезапно затронул волнующий его вопрос, сказав ей, «что на следующий день после их свадьбы он хотел фактически подтвердить их брак, но тот страх, который его удержал, мешает до сих пор ему сделать ото». Мерси отметил, что в отношениях между супругами «наблюдалось больше фамильярности и таинственности». Дофина уже не слишком распространялась об этих интимных подробностях, но было ясно, что ее муж «действительно влюблен в нее». 21 марта принц, наконец, провел ночь в спальне своей жены.

На следующий день весь двор знал ату новость и многие предполагали, что принц исполнил свой супружеский долг. Дофин ночевал вместе с Марией-Антуанеттой и на следующую ночь, но «из этого не следует, что это действительно свершилось. По крайней мере, у меня есть серьезные доводы опасаться этого», писал Мерси Марии-Терезии. «Общество думает, что брак свершился, — продолжает он. — Я стараюсь поддерживать это мнение, так как оно положит конец унизительным пересудам на такую деликатную тему». В другой раз Мерси был лучше информирован, ибо Вермон, как обычно, поспешил сообщить ему последние новости. «Мы много и откровенно беседовали, — писал он. — мадам дофина пообещала ничего не требовать; она сдержала свое слово». Итак, дипломат подчеркнул, что «очень важно, что мадам дофина не расстроилась из-за того, что могло бы причинить ей боль в настоящий момент, ведь отвращение, которое могло последовать после этого, расстроило бы и без того хрупкий брак, которому были необходимы сильные чувства».

Фактическое подтверждение брака занимало все мысли императрицы и посла, поскольку это было, в прямом смысле слова, конкретизацией знаменитого союза. Развлечения молодых приобрели для них первостепенную политическую важность; в это время, когда немилость к Шуазелю обернулась его ссылкой, малейший толчок мог стать причиной изменения внешней политики королевства. Мерси и те, кто стоял за ним, прекрасно понимали, что преемник Шуазеля, который еще не был назначен, не будет таким горячим союзником Австрии, как его предшественник. Они успокаивали себя, думая, как писал об этом посол Кауницу 28 января 1771 года, что «альянс важен для Франции так же, как и для Австрии. Я предъявлю эту аксиому новому министру, как только он будет назначен, скажу ему об этом более или менее ясно и четко и, наконец, заставлю его считаться со мной», — продолжал он. В своих письмах императрице и канцлеру Мерси не скрывал того отвращения, которое он испытывал к Людовику XV и его правительству, постоянно упоминая «о беспорядке, который царил при дворе», и утверждая, что «все решения являются следствием прихоти фаворитки или же спровоцированы интригами министров и придворных». И Кауниц, лицемерно притворяясь, отвечал ему, что «ужасно наблюдать за государством, которое управляется как сегодняшняя Франция», или, как он пишет несколько недель спустя, «хорошие друзья и союзники они стыдятся всего, что происходит во Франции». Австрия подавила в себе презрение к своему союзнику, который тем не менее был так любезен. Пусть Франция слабеет, это может сыграть только им на руку.

Очень осторожная на этот счет в переписке с дочерью, Мария-Терезия все же позволяет себе высказать презрение, бьющее из ее немецкого самолюбия, и показывая свое отношение к французам как к людям легкомысленным и беспечным. Никого она не пощадила: «Я не могу достаточно точно предвидеть все обстоятельства, в которые будет вовлечена вся королевская семья Франции, по вся она уже давно обмельчала. Они не способны задать топ пли сиискать уважение к себе. Задавать этот тон придется Вам», — писала она дочери 1 ноября 1770 года. Когда-то она советовала ей воздерживаться от политики, сейчас же открыто напоминает, что та должна заменить Шуазеля. «Не позволяйте себе следовать дурным примерам, не уподобляйтесь легкомысленным французам, оставайтесь истинной немкой», — а это уже 10 февраля. И Мария-Антуанетта до конца своей жизни сохранит это антифранцузское предубеждение, которое внушила ей мать. Властная мать, которая защищает лишь интересы империи, — такой была Мария-Терезия, оставаясь для Марии-Антуанетты главной и последней инстанцией. «Достойная дочь Марии-Терезии» — назовут Марию-Антуанетту придворные льстецы.

Этой зимой несчастный дофин продолжал оставаться заторможенным и нерасторопным мужем рядом с прекрасной супругой, мать которой, находясь за сотни лье от Версаля, не упускала ни малейшего события, мадам Дюбарри же стала практически символом французского двора. Фаворитка наслаждалась своим триумфом. По желанию короля, она устроилась в бывших апартаментах дофины Марии-Жозефины Саксонской, расположенных как раз под покоями короля. Государю достаточно было спуститься по внутренней лестнице, которая вела в библиотеку, чтобы оказаться прямо в спальне своей любовницы. Выходя окнами на мраморный двор, «маленькие кабинеты», целый ряд салонов и спален, открывающих окна лишь к полудню, представляли собой чистейший образец лучших творений архитекторов того времени.