Отношения между братьями могли иногда становиться на редкость жестокими. Граф Прованский, который был уже известен, как ценитель изящных искусств, и любил окружать себя дорогими вещами, имел несколько фарфоровых статуэток, которыми очень гордился. Дофин восхищался той, что стояла на камине в спальне графа. И вот однажды, беседуя с Марией-Антуанеттой и супругами Прованскими, он взял статуэтку в руки и начал рассматривать ее. Граф не отводил глаз от брата, как будто он был уверен в неизбежной опасности, и следил за каждым его движением, затаив дыхание. Вдруг дофин роняет статуэтку, которая разбивается на мелкие кусочки. Граф набросился на брата с грубыми оскорблениями. Спустя мгновение оба рухнули на пол и началась потасовка. Мария-Антуанетта сразу же кинулась разнимать братьев, ей все же удалось это сделать, хотя и получив несколько тычков.

Немного позже братья играли в пикет и дофин забавлялся тем, что подкалывал младшего брата дротиком. Принц продолжал развлечение, а граф вдруг, не вытерпев, кинулся на брата, чтобы выхватить дротик. Мария-Антуанетта едва успела развести их в стороны и остановить драку. Что это, ребячество или затаенная ненависть?

Однако тем не менее иногда они могли прекрасно ладить.

Дофина продолжала развлекаться, она все лучше и лучше танцевала, иногда пела и никак не могла сосредоточиться на чем-нибудь более серьезном. Она ведь была еще подростком. Все еще росла и регулярно сообщала матери свои размеры. Марию-Антуанетту нельзя было обвинить ни в чрезмерном кокетстве, ни в растратах. Старая герцогиня де Вилар, фрейлина из ее свиты, сама выбирала платья для дофины. Мария-Антуанетта практически не занималась этим, она полагалась па вкус герцогини. Однако когда молодая мадам Декоссе, сменившая герцогиню, решила проверить гардероб дофины, она обнаружила у дофины непомерные требования. И действительно, на все про все тратилось 200 000 ливров в год вместо предусмотренных 120 000. Мария-Антуанетта была в шоке. И снова вмешался Мерси. Он подсчитал все расходы, и стало ясно, что герцогиня де Вилар сквозь пальцы смотрела на огромные расхищения в ее ведомстве. Мария-Антуанетта, которая никогда ничего не проверяла, подписывала огромное количество счетов за покупки, которых никогда не существовало. Так, ее служанки имели по четыре пары туфель каждую неделю, они могли брать по три рулона лент ежедневно, лишь для того чтобы починить пеньюары принцессы, перчатки, тафту — воровали все. По совету посла, дофина и мадам Декоссе решили привести в порядок свои финансовые дела.

25 мая австрийские войска под командованием маршала де Ласси вошли в Польшу. Разрываемая на части между государственными интересами и угрызениями совести за свои макиавеллиевские поступки, лишенные всяких моральных норм, как, впрочем, и поступки Фридриха II, набожная Мария-Терезия думала, не без оснований, о тех опасностях, которые грозили ее дочери из-за этой политики. Чувствуя свою вину за предательство, императрица не осмеливалась больше писать Людовику. Она предпочла предоставить полную свободу Мерси, чтобы он от ее имени сказал что-нибудь королю в оправдание.

Если послу и удавалось так ловко защищать интересы своей императрицы, то только потому, что внутренняя обстановка благоприятствовала в этом. Полностью поглощенный внутренними реформами и финансовыми вопросами, Людовик XV, казалось, без особого огорчения воспринял известие о разделе Польши, «смотря на это сквозь пальцы», что могло лишь облегчить душу австрийской императрицы.

Чтобы убедиться самой и убедить дофину в ее содействии этому предприятию, Мария-Терезия изменила гон своих писем. Теперь они были полны любви и нежности. Мария-Антуанетта воспринимала с радостью добрые чувства. «До того времени она думала, что ее уже больше не любят и отныне она будет получать лишь строгие наставления», — писал Мерси. «Но последние письма разрушили это предубеждение, — продолжал он, — и Ваше Величество может быть уверенной, что мадам эрцгерцогиня осознала всю важность и значимость своего положения. […] Больше нет сомнений в том, что в дальнейшем мы столкнемся с какими-либо отклонениями в ее поведении».

Итак, победила великая игра чувствами. Было найдено слабое место дофины. Наконец они могли управлять ею. Было решено заставить ее жить под угрозой потерять любовь матери. Дофина стала союзником, в котором так нуждалась Австрия. Однако такого рода политика могла привести к другим последствиям.

Материнская любовь, навязанная ей, которую она воспринимала как одолжение, оставалась и могла остаться навсегда главным мотивом ее чувств. Любовь столь необычной натуры, наделенной властью, зависящей от интересов политики, могла ли она быть истинной? В то время Мария-Антуанетта любила лишь свою мать, она была способна сделать все, чтобы сохранить эту любовь. Однако отношение Марии-Терезии было чересчур холодным. Ей было недостаточно покорности, а любовь дочери не трогала ее. Мария-Антуанетта была начисто лишена того дара и той ловкости, за которые могла быть любима матерью. Дочь не соответствовала условиям ее игры.

Людовик XV проявлял особую нежность к дофине. Он был благодарен ей за доброе отношение к мадам Дюбарри и, казалось, не догадывался, как Мария-Терезия хотела воспользоваться дочерью. Он знал, что принцесса слишком мало интересуется политикой, чтобы иметь хоть какое-то влияние. «Нам с вами не следует говорить о событиях, связанных с Польшей, поскольку ваши близкие не разделяют нашего мнения», — сказал он однажды в ноябре 1772-го. Намекая на государственный переворот в королевстве Гюстава III, который поддерживал Францию, он допускал и другую возможность: «Император хочет противостоять тому, что происходит в Швеции; это приведет нас в замешательство, и я отправлю вас в Вену». Сразу же после этой шутки он по-отечески обнял ее, смеясь вместе с ней.

Король начинал проявлять беспокойство по поводу странных супружеских отношений своих внуков. За несколько месяцев до этого он написал дофину, попросив его объяснить ему причину, «по которой он не может выполнять супружеские обязанности». Принц не ответил деду. Мария-Антуанетта не выказывала своего недовольства. Она лишь шутила по поводу столь щекотливого положения. Так, когда она узнала, что ее брат Фердинанд еще в первую брачную ночь утвердил себя как супруг, она безо всякого упрека сказала дофину: «Говорят, что через год у моего брата будет ребенок». Принц, «получив ненавязчивый намек, ничего не ответил и ничего не пообещал», свидетельствовал Вермон, который слышал этот разговор из комнаты прислуги. «Я не теряю надежды, — писала дофина матери, — он любит меня и делает все, что я хочу, все будет хорошо, когда он перестанет чувствовать себя так скованно». Шло время, принц оставался достаточно «скованным». Начали подумывать о лечении, в частности о ваннах. «А после ванн, — отмечал Мерси, — должна последовать очень легкая операция, необходимая для желаемого результата». Однако врачи колебались. Только через две недели они объявили о своем решении. «Они обсудили все и объявили, что беспокойство необоснованно, что исполнение супружеского долга зависит лишь от желания молодого принца, и когда же он решится на это, никакие физические препятствия ему мешать не будут. Мне кажется, что переход герцога Вогийона в мир иной мог бы существенно изменить развитие событий», — добавил посол. Наставник дофина умер, так и не дождавшись визита своего августейшего ученика. Считал ли тот герцога виновным в недоразвитии? Воспринял ли смерть наставника как освобождение? Нам не дано этого знать. На первый взгляд безобидный факт, тем не менее он кажется довольно значительным: как раз в это время ему оборудовали ванну в личных апартаментах.

Ясность и безмятежность, наблюдавшиеся в жизни Марии-Антуанетты в начале 1772 года, исчезли уже к весне. Часто охватываемая необъяснимыми налетами грусти, она предавалась «печальным размышлениям о странном поведении дофина». Мария-Терезия, несколько удивленная тем, «что этим вопросом никто всерьез не занимается», была, наконец, удовлетворена. 28 октября Людовик XV пригласил к себе принца и его жену и потребовал форменной исповеди по поводу их интимной жизни. Принц объяснил, что он пытался исполнить свой супружеский долг, но каждый раз острое болезненное чувство останавливало его. Он не знал, что это — следствие физического недостатка или что-то еще. Два дня спустя король пожелал прояснить эту ситуацию сам и узнал, что препятствие действительно существовало и было свойственно подросткам, однако этот физический недостаток не требовал операции.