В Версале не умели хранить секретов. Через несколько часов весь двор знал, что король вмешался в интимную сферу своих внуков, о чем говорили вот уже два года. Дофин, который изменился в лучшую сторону и стал намного увереннее в себе, испытывал тем не менее жуткий стыд, представляя, как снова становится предметом сплетен и пересудов всего Версаля. «Он думает, что на следующий день после близости с женой все общество узнает об этом и будет насмешливо поглядывать на него», — писал Мерси Марии-Терезии. И без того тяжело переживая свою анормальность, дофин становился еще более неловким при одной мысли об испытании, которое ему придется выдержать. Что касается Марии-Антуанетты, та тоже не была сведущей в этих вопросах. Она ожидала от него решительных действий и готова была помочь ему, если бы он смог пробудить в себе «мужское достоинство», как однажды она сказала тетушкам. Все это позволяет предположить, что, чувствуя себя униженной своим беспомощным мужем, она не могла любезно принимать эти мучительные в своей безысходности объятия. И одна мысль о мадам Дюбарри, ее личном враге, которая знала от короля все о ее интимных проблемах, только усугубляла это унижение.

Усилия дофина оставались напрасными, Людовик XV, который думал, что причиной всему «неловкость и неопытность» Людовика-Августа и Марии-Антуанетты, проконсультировался с Лассоном, личным врачом дофины, и поручил ему просветить молодых людей в этом вопросе. После нескольких таких лекций Мария-Антуанетта написала своей матери 15 марта 1773 года, что врач был «очень доволен и обнадежил их». Месяц спустя она говорила, «что дофин хорошо сложен и любит ее, но его небрежность и лень покидают его лишь на охоте». Супруги начали жить в одной комнате, и весь двор с нетерпением ожидал новости. Практически все слуги молодых супругов были подкуплены. С особенной тщательностью каждое утро проверялась постель супругов, и о результатах сразу же сообщали. Наконец 15 мая прошел слух, что брак свершился. Вермон сразу же уведомил Мерси, что «слух исходил от короля, который спросил […] мадам дофину об этом, услышал и понял больше, чем сама дофина хотела ему сказать. Правда была такова: очередная попытка была удачнее, чем все предыдущие; но оба супруга испытывали болевые ощущения, а от этого и большое напряжение. Л ассон, который при всем присутствовал, надеется, что дофину вскоре удастся сорвать бутон». Преодолев волнение, дофина написала матери, что «ее муж продвинулся немного дальше, чем обычно».

Молодые супруги были рады сплетням, хотя это были лишь сплетни. Разговоры о подтверждении брака придавали дофину больше смелости и, может быть, помогали ему преодолеть последние препятствия. Репутация, отныне им завоеванная, разумеется, была лучшим катализатором, несмотря на то, что его попытка пока не увенчалась успехом.

И уже во время поездки в Компьен принц мог праздновать свою победу. 22 июля 1773 года на рассвете, перед тем как отправиться на охоту, дофин и дофина явились к королю. В тот момент, когда заскрипела открывающаяся дверь, король спросил, кто там, и тогда дофин, который стоял рядом сказал: «Это я и моя жена». Король, улыбаясь, спросил, по какому праву он может ее так называть. Дофин тогда ответил, что теперь у него есть все права называть ее так. Удивленный и смущенный монарх взял молодых супругов за руки и провел их в свой кабинет, и там дофин сказал ему, что их брак, наконец, свершился. Король, казалось, был охвачен невероятной радостью, он расцеловал своих внуков и весь следующий день пребывал в чудесном настроении из-за этого радостного и столь долгожданного события. Мария-Антуанетта так написала об этом матери: «Мы решили, что непременно должны сказать об этом королю, в ответ он расцеловал нас и назвал меня дорогой дочерью, он не удержался от того, чтобы раскрыть наш секрет. Узнав об этой новости, все вокруг были очень рады».

Не испытывая настоящей любви к незадачливому мужу, тем не менее она была очень дружна с ним. Она поняла, что под маской грубости пряталась очень добрая натура, и увидела в нем «человека, ценящего справедливость, правду, порядочность и поступающего именно так». Однако его апатия, неспособность быть романтичным и чувственным, разочаровывали дофину. Очень восприимчивая и тонкая, она не могла смириться с безразличием скромного юноши, которого старалась приручить. В конце концов она стала даже опасаться, что у него нервное расстройство, «поэтому он не может думать и чувствовать по-настоящему, а следовательно, добиваться успеха». Она знала, что во время охоты, которая делала его действительно счастливым, хотя и обессиленным, Людовик становился другим человеком, сильным, лишенным физических недостатков, выпуская на волю свою необузданную и дикую натуру. Она стыдливо понимала, что в этих бесконечных изнуряющих упражнениях он находил выход своим неудовлетворенным желаниям. Хотя охота всегда была излюбленным занятием Бурбонов, это было действительно королевское развлечение. Дофина всегда сопровождала мужа, ехала, правда, вдали от него, для нее это было всего лишь прогулкой верхом. Она с трудом выносила пристрастие мужа. Иногда она устраивала ему сцены и даже плакала в присутствии графа и графини Прованских. Упреки в таких случаях сыпались на него всю дорогу, вплоть до спальни, откуда спустя некоторое время они выходили окончательно успокоившимися. Дофин вежливо говорил брату, «что ссоры влюбленных не бывают долгими». Однако, несмотря ни на что, он не отказывался от своих увлечений.

Были и другие пристрастия дофина, раздражавшие Марию-Антуанетту не меньше. Она не могла не страдать от его увлечения строительством. Поскольку в это время в Версале проводилась реконструкция, он в течение дня помогал каменщикам, носил балки, камни, выполнял любые строительные работы. К вечеру он возвращался обессиленный и доведенный до изнеможения. Оскорбленная Мария-Антуанетта жаловалась Мерси на столь странное поведение мужа. Посол же советовал ей «нежно убеждать принца», а не упрекать. Тогда дофина стала призывать мужа «быть более мягким и покладистым, хотя бы на людях».

С первых дней после свадьбы она старалась обратить на себя внимание дофина. Она мечтала об их общих интересах и увлечениях. Принц старался угодить ей, отдавая ей всю свою нежность. Он всегда шел ей навстречу и даже заявил однажды, «что будет одобрять то, что послужит ей развлечением, и никогда не будет ни в чем ее стеснять».

Став, наконец, настоящим супругом, он не стеснялся публично проявлять к ней нежность. Мерси, который в свое время сильно критиковал принца, уверенно отмечал явный прогресс в его характере, и это, по его мнению, хотя и несколько преувеличено, была заслуга дофины. Однако нужно ли было льстить императрице и отвешивать комплименты в адрес принцессы, создавая видимость откровенности? Дофин с большим уважением относился к Мерси, позволяя ему думать, что дела в государстве шли гораздо лучше, чем можно было бы подумать.

Необычайная популярность, которой пользовались молодожены, в значительной степени способствовала тому, что можно было бы назвать счастьем. 8 июня 1773 года они совершили торжественный выезд в столицу, как того требовали обычаи.

Речь шла о тщательно спланированной церемонии, в которой должны были участвовать и простые горожане. В этот летний день в половине двенадцатого их встречали губернатор Парижа, главный шеф полиции, а также торговцы и горожане. Супружеская чета вместе со свитой разместились в шести каретах, приготовленных специально для церемонии. Кортеж медленно последовал по дороге сквозь толпу, восторженно встречающую будущих наследников. Казалось, народ видел в них свое будущее, полное надежд и обещаний. «Господин дофин, подарите нам ребенка!» — выкрикивали торговки. Поскольку эти дамы совершенно не стеснялись в выборе слов, принц мог лишь улыбаться в ответ на такую откровенную фамильярность. «Прелестная наивность, хотя и выраженная в столь грубой форме, выражает волю народа», — писал книгопродавец Арди, из числа восхищенных зевак. Как и все парижане, он был очарован молодой дофиной, которая, улыбаясь, смотрела на толпу приветствовавших, а когда рукоплескания усиливались, восхитительно грациозно приветствовала их. Все восхищались ее красотой и изяществом. Мария-Антуанетта олицетворяла идеал той королевы, о которой они давно мечтали, кому жаждали поклоняться и повиноваться. В тот день она полностью затмила дофина. Однако тот любезно благодарил за приветствия, несшиеся отовсюду: и с Сен-Женевьев, и у коллежа Людовика Великого, и с Нового Моста, и во время банкета, устроенного в их честь в Тюильри.

Пока они обедали, нетерпеливая толпа заполнила все ближайшие парки. Самые ловкие и любопытные забирались на деревья. Когда супруги вышли на прогулку, их встретили громом рукоплесканий и восторженных криков. Дофин и его жена приказали «не расталкивать народ и позволить людям приблизиться к ним». Парижане еще не помнили подобного веселья. Они кинулись к принцессе и чуть не задавили ее, однако улыбка не покинула ее лица. «Там было столько людей, писала она матери, — что мы, наверное, полчаса не могли сдвинуться с места. Дофин и я несколько раз приказывали полиции не расталкивать людей, что произвело на них огромное впечатление. В тот день на улицах не было ни одного раненого, несмотря на огромное количество людей. После прогулки мы поднялись на открытую террасу и оставались там. Не могу Вам описать, дорогая моя мама, какую радость и признательность я испытывала в тот момент. Прежде чем уйти, мы снова приветствовали людей. Как это прекрасно чувствовать любовь и поддержку целого народа! Я еще ничего подобного не испытывала и никогда этого не забуду».