– Прекрасно!
– одобрительно киваю я.
– То - есть, я хотел сказать - мои соболезнования. Но у него вполне мог быть сын, о котором вы не знали. Ну, незаконный, от любимой женщины. И когда мальчик подрос, мать на смертном одре рассказала ему, кто был его отец, и что в столице у него есть тетя. Бывает такое?!

– Да, но брат не был женат! Почему бы он ни признал своего сына?
– сомневается Фарина.

Да, действительно, загвоздка. Афийцы любят своих детей, и если уверены в отцовстве, им достаточно сказать об этом священнику в любом храме. Он тут же внесет соответствующую запись в свиток. И ребенок автоматически перестает быть незаконнорожденным. Но ведь могут же быть обстоятельства, помешавшие брату Фарины это сделать?!

– Ну, а если, ваш брат не знал, что у него будет сын?! Допустим, отец девицы перевез семью в другой город, когда она сама еще не поняла, что беременна? Или насильно выдал ее замуж за выгодного жениха и тот увез жену подальше?! А у девушки остался только браслет на память о любимом?! И она одна знала правду, кто отец ее ребенка?
– фантазирую я.

– И мальчик приехал ко мне, когда узнал про казнь, - подсказывает она, невольно заражаясь азартом создания легенды.

– Правильно. Только он уже несколько лет как покинул свой город, сбежав после смерти матери на торговом судне. Это, чтобы никто не начал копаться в его прошлом. А как звали вашего брата?! Кстати, вам он мог рассказать о своей любви, и поэтому, увидав браслет, вы сразу поняли, что перед вами племянник.

– Да, да - уже обживает в своем сердце эту легенду Фарина.
– А звали брата Гридас Карзи.

– Чудесное имя. Девушка могла назвать сына в память об отце Гриден. А фамилию Карзи можно записать в любом храме с вашего согласия. Ну как, подойдет?! Гриден Карзи! По моему неплохо. А то, что вы зовете его Рикен, ну это вы попросили его разрешить так называть в память о сыне. Вы этого хотели, Фарина?!

– Нет, - неожиданно отвечает она, - то - есть, да, всё это правильно, у мальчика будет законное имя, но я говорила про другое. Вы изменили его лицо, я понимаю, так нужно, мне даже нравится, он стал еще красивее, я думала, это невозможно... Только... изменить его внешность мало. Это чувство..., ну к королеве, ему самому не справится... я вижу, он страдает... если бы ... ну вы понимаете...
– она смахивает слезинку с глаз и отворачивается к фонтану.

Так. Вот теперь, кажется, понимаю. Мамочке жаль сыночка, он мучается оттого, что девушка, которую он любит, не узнаёт его с новым подбородком. И я должен быстренько стереть из его памяти все воспоминания об этой любви. И все заживут счастливо. Единственное, чего она не допускает, так это того, что человек только сам имеет право решать, что для него лучше. Забыть любовь и жить счастливым как идиот, или быть несчастным, но помнить, как это было прекрасно, когда тебя любили.

– Простите меня Фарина, - говорю я тихо, - но этого я сделать не могу. Даже если бы хотел. Менять память человека означает убить его как личность. Тело будет жить, и может, даже будет счастливо, но это будет совсем другой человек, вы должны это понять. Это все равно, что вылить из кувшина молоко и налить чай. С виду тот же кувшин, но суть совсем другая. И еще, такое нельзя делать без согласия человека, а я никогда не поверю, чтобы Трик согласился. Простите.

– Это вы меня простите, - вытирая слезы встает Фарина.
– Я, наверное, кажусь вам такой глупой, но у меня все время болит за него сердце.

И стремительно уходит, не ожидая, что я придумаю, чтоб ее утешить. Я без прежнего удовольствия допиваю остывший кофе, и, поглощая пирожки, начинаю обдумывать план дальнейших действий. И вдруг чуть не подавившись пирожком, подпрыгиваю на месте. Тьма меня забери! Я тут прыгаю в спортзале как клоун, занимаюсь душещипательными разговорами с кухаркой, а в башне меня ждет связанный шпион! Стремительно сорвавшись со скамьи, лезу под куст, где последний раз видел Малыша, и нахожу его наполовину закопавшимся в рыжую, едва просохшую почву. Несмотря на сырость, в ямке ему нравится и мне стоит больших усилий выманить черепашку оттуда.

– Чем ты там занимаешься, Эзарт?!
– раздается над моей спиной заинтересованный голос Трика.

– Проверяю, как ты делаешь свою работу, - рычу я, на коленях выползая из-под куста с Малышом в руках.

– Какую работу?!
– непонимающе смотрит секретарь.

– Где песок, который я просил тебя насыпать в саду?!
– пытаясь хоть немного отчистить безнадежно испорченную одежду, сердито интересуюсь я.

– Какой... а разве ты говорил серьезно?!
– упавшим голосом бормочет Трик.

– А разве я хоть раз говорил несерьезно?!
– возмущаюсь я, направляясь к дверям.

– Но ты ушел в тюрьму, и я...
– плетется за мной растерянный секретарь.

– Я ушел в тюрьму, и попросил вас покинуть замок.
– Продолжаю накачку, поднимаясь по лестнице, - Но, пользуясь моим дружеским отношением, вы решили никуда не уходить. Хорошо. Остались, и, вместо того, чтоб сделать то, что я просил, отправились собирать по городу пациентов доктора Каса. И еще зачем-то рылись в моей спальне.

Последнее обвинение добавляю просто так, чисто интуитивно, но, оглянувшись на притихшего Трика, понимаю, что неожиданно попал в точку. Так вот откуда взялся на моей постели ушани! Интересно, что же они хотели найти в моей комнате?! Или просто как дети, попавшие в лавку волшебника, трогали все подряд?! Но весь фокус в том, что вещи, которые им не стоит знать или брать, хорошо защищены. Мои шкафы и ящики открываются только моими руками, для этого они оснащены специальными идентификаторами. Так что любопытные туземцы только зря потратили время. Но, разумеется, я не собираюсь вменять им это в вину. Таковы уж все афийцы, слегка суеверны, чуть больше консервативны, но в основном независимы и любознательны. И именно эти их качества и импонируют мне больше всего.