– К Дэвиду? – машинально переспросила я.

Однако насторожило меня вовсе не имя – кстати, вполне распространенное, – а интонация, с какой Лора его произнесла. Будто я знаю, о ком речь.

– Не выходите за него, Элис. Спасайтесь, пока не поздно. И бога ради, не рожайте от него детей.

Наверное, глаза у меня полезли на лоб от ужаса. Все вокруг поплыло. Мой уютный мирок зашатался.

– Вы ведь не шарлатанка? – Лора устало вздохнула. – Просто дурочка. Хорошая новость для Дэвида и очень плохая – для вас.

Я не умею конфликтовать, но твердо решила защищать своих.

– Уходите. Вы солгали и воспользовались моим незлобивым характером…

– Что совсем нетрудно. Уверяю вас, фокус, который я проделала, – это еще цветочки по сравнению с тем, что вам устроят Дэвид и это чудовище, его мать.

– Дэвид любит меня. И Вивьен тоже.

Я покрутила на пальце обручальное кольцо с алмазом и рубином, что некогда принадлежало бабке Дэвида – матери Вивьен. Я так растрогалась, когда будущая свекровь подарила его мне, что расплакалась. Она не хотела отдавать его Лоре, призналась Вивьен, зато подарила мне.

– Мне жаль вас, – добавила я. – Я даже сперва не поняла, о ком речь.

– Дайте лишь срок, – Лора презрительно рассмеялась, – поймете.

Теперь мы стояли лицом к лицу.

– По-вашему, они какие-то персонажи викторианской драмы. Что вам сделали Дэвид с Вивьен, чтобы заслужить такое отношение? Почему вы запрещаете им видеть Феликса?

– Не поминайте имя моего сына всуе! – Ее лицо исказилось от гнева.

– Не иначе, вы боитесь, что Вивьен станет вашему сыну ближе, чем вы?

Каким бы ужасным ни было это происшествие с Лорой, помню, я обрадовалась возможности защитить Вивьен от ее главной хулительницы.

Ведь Вивьен меня защитила, когда один пациент прислал письмо с обвинениями в том, что я подала ему ложную надежду на выздоровление. Она написала черновик ответа, где камня на камне не оставила от его претензий, причем в вежливых и одновременно убийственных выражениях.

– Вас не Вивьен случайно подучила? – съязвила Лора. – Дайте-ка угадаю: я не в состоянии установить крепкую связь с Феликсом, поскольку продолжаю работать, и мне невыносима мысль, что кто-то заполнит ту пустоту, которую я создала в его жизни…

Стафизагрия [20] , подумала я. Идеальное средство для столь озлобленного человека, как эта несчастная, заплутавшая женщина.

– Вы и впрямь думаете, что Дэвид и Вивьен – такие чудовища? Но почему? Они кого-то убили? Пытали? Учинили геноцид?

– Элис, очнитесь!

Лора в самом деле схватила меня за плечи и встряхнула. Моя голова безвольно мотнулась, и я вскипела – как эта женщина посмела до меня дотронуться!

– Нет никакого Дэвида. Тот, кого вы называете Дэвидом Фэнкортом, – не человек, а марионетка в руках Вивьен. Вивьен говорит: никаких упражнений во время беременности – и он соглашается. Вивьен говорит: о государственной школе не может быть и речи – и он соглашается. Его собственная личность – это лишь пара недооформленных инстинктов, побуждений и страхов в бескрайнем вакууме.

Распахнув дверь кабинета, я привалилась к ней, ища опоры.

– Уходите, пожалуйста, – попросила я, напуганная ее красочным монологом. Я не поверила, но слова крепко засели у меня в голове.

– Я уйду. – Вздохнув, она одернула жакет и прошагала к дверям, оставляя квадратные следы каблуков на ковре. – Но потом не приходите ко мне плакаться.

Это последнее, что я услышала от Лоры Крайер в тот единственный раз, когда видела ее живой.

После ее гибели – правда, не сразу, а спустя много времени – мне начала сниться ее могила. На серо-зеленом кубе надгробия высечены слова: «Не приходите ко мне плакаться». Но в моих снах люди каждую ночь приходят и рыдают на ее могиле. Друзья, родные, коллеги – огромные бурлящие толпы плакальщиков ежедневно собираются на кладбище и безутешно рыдают, пока у них не распухают лица. Но меня там нет. Только я не хожу и не плачу.

Войдя в кабинет Пруста, Чарли закрыла за собой дверь. Кровь громко стучала в висках. Чарли так разозлилась, что боялась открыть рот и быстро считала про себя до десяти – снова и снова. Как всегда в подобных случаях, она мысленно повторяла, что пройдет совсем немного времени – и эти события уже не будут казаться катастрофой.

– Садитесь, сержант, – устало сказал Пруст. – Не будем ходить вокруг да около, приступим сразу к делу. Вы позволяете личным чувствам влиять на вашу работу. Я хочу это прекратить.

Чарли не села, а лишь уперлась взглядом в булавку на галстуке инспектора. Ее «личные чувства», как выразился Пруст, в этот момент были канонадой огненно-белых вспышек ярости, все более мощных и смертоносных. Точь-в-точь как год назад после случая у Селлерса. Тогда поступок Саймона не укладывался в голове, а сегодня он снова ударил ее, предал и публично унизил. Ему абсолютно ничего не стоило сначала рассказать все ей, а потом уж выкладывать остальным. Но Саймон переступил через нее и выставил круглой дурой: Чарли сидела, разинув рот, точно безмозглая золотая рыбка, пока Саймон излагал свои глубокие мысли.