— Ты властолюбивый демон! Ты никогда не заставишь меня вновь склониться перед твоей волей.

— Все-таки есть один способ заставить тебя выйти за меня.

— Какой же? Вернуть мне замок Болсовер?

— Нет, сделать тебе ребенка!

Он протянул к ней руки и привлек ее к себе.

В ее расширившихся от изумления изумрудных глазах проступил страх.

— Ты что, хочешь изнасиловать меня, Грейстил?

— Почему бы и нет? Ты постоянно отвергаешь меня, а из-за этого легко впасть в ярость и решиться на насилие.

С этими словами он крепко прижал ее к себе и впился в ее губы поцелуем.

Пробудившись в холодном поту, Грейстил приподнялся в постели и шумно выдохнул; ему казалось, что руки его все еще хранят теплоту ее тела. Отбросив в сторону одеяло, он выругался и вскочил с постели. Затем подошел к окну и распахнул ставни. Все небо переливалось золотистыми и алыми красками.

— Даже само небо напоминает мне о ней, — пробормотал он со вздохом. — Я никогда не обижу ее. Она для меня — ангел… Ангел любви.

Повернувшись, Грейстил увидел разбросанные по ковру документы. Аккуратно собрав все бумаги и сложив их в кожаный портфель, он решил, что непременно поговорит об этом с отцом. Через некоторое время Грейстил вошел в графские покои, держа в руке документ о продаже замка Болсовер. Продемонстрировав его отцу, он сказал:

— Как тебе могло прийти в голову перекупить у презренного «круглоголового» это владение, которое по праву принадлежит Ньюкаслам?

Граф поморщился и пробурчал:

— Монтгомери… возвысятся… над ними.

Тут Грейстил вспомнил, как радовался отец, узнав, что он купил у вдовствующей графини Роухемптон. Потом ему вспомнились слова Велвет из его сна, и он понял, что отец действительно стремился к приобретению всех владений рода Кавендиш.

— Так ты по этой причине решил обручить меня с дочерью Ньюкасла?

Отец несколько раз кивнул.

— А тебе не приходило в голову, что своими действиями ты не только поставил в неудобное положение Велвет, но и настроил против меня все семейство Кавендиш?

— Брака… не будет! — выкрикнул старый граф.

При этом его лицо налилось кровью.

Грейстил какое-то время смотрел на отца, пытаясь понять, что тот хотел сказать. И вдруг его осенило.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я женился на представительнице рода Кавендиш, поскольку она затребует себе Болсовер?

— О-обещай мне! — прохрипел отец.

Он повалился на бок, и лицо его приобрело лиловый оттенок. Рот же стал судорожно открываться и закрываться, словно ему не хватало воздуха.

— Стоук! — крикнул Грейстил, призывая отцовского камердинера. — Скорее доктора!

Он схватил отца за плечи и осторожно уложил на подушки, чтобы ему было легче дышать. Потом придвинул к постели стул и, опустившись на него, стал внимательно наблюдать за больным. Через некоторое время отцу вроде бы стало легче, но глаза его по-прежнему оставались закрытыми — казалось, он уснул. А потом вдруг… перестал дышать. Совсем перестал дышать.

Грейстил бросился к отцу и принялся равномерно надавливать ему на грудь в надежде на то, что дыхание восстановится. Но отцу уже ничто не могло помочь. Вскоре приехал доктор и, констатировав смерть от апоплексического удара, выразил всем присутствующим свои соболезнования.

Сидя у кровати покойного, Грейстил испытывал сильнейшее чувство вины. «Это я убил его, — говорил он себе. — Да, отец умер из-за меня, только из-за меня!»

Через день Грейстил стоял у могилы отца и принимал соболезнования фермеров, арендовавших земли Монтгомери. Мужчины пожимали ему руку, а их жены, потупившись, делали книксен.

И в какой-то момент Грейстил вдруг поймал себя на мысли о том, что у них с отцом никогда не было настоящей близости. Правда, он очень старался сблизиться с родителем, но у него ничего не получилось. А теперь уже было поздно, теперь им никогда уже не урегулировать существовавшие между ними разногласия. Да что там урегулировать разногласия — им даже примириться не дано. Последнее требование отца стояло между ними и разделяло их, и если он, Грейстил, не выполнит его, то они так и останутся врагами до скончания веков.

Грейстил сделал несколько шагов в сторону и преклонил колени перед могилой матери. Потом провел кончиками пальцев по выбитым в граните буквам:

«Кэтрин Пейсли Монтгомери, графиня Эглинтон, супруга Александра Грейстила Монтгомери, графа Эглинтона».

— Тут даже не написано: «любимая супруга», — пробормотал Грейстил со вздохом.

Теперь он уже скорбел по матери, ибо всегда скорбел по ней, хотя ее образ у него в памяти не сохранился — она умерла через несколько месяцев после его рождения. «Возможно, я повинен и в ее смерти», — подумал он.