Вероника дотошно высмотрела все мелочи, которые могли бы насторожить: от дверных ручек и потертостях на обоях до цветочных горшков на подоконниках и многочисленных пепельниц, расставленных там и сям. Заглянула она и в крошечную гардеробную, похожую на «каменный мешок»: тут не было видно ни сумок, ни чемоданов, ни одежды, если не считать одного мужского пальто с плисовым воротником; на правой поле зияла едва заметная дырочка, слегка обожженная по краям. Зацепиться было решительно не за что, и все свидетельствовало о том, что Бегемот оставил это помещение навсегда.

Ближе к вечеру Карл с Вероникой встретились в знаменитом кафе «Ла Куполь» на бульваре Монпарнас, заказали по бокалу бургундского вина (три евро двадцать центов) и стали обсуждать результаты дня.

— Значит так, — сказал Карл, — никто ничего не знает, все твердят в один голос, дескать, пропал человек, и все. Обращают на себя внимание такие интересные факты: кто-то звонил посольскому дворнику из квартиры на бульваре Курсель, когда Бегемота и след простыл; исчез он среди недели, хотя по будням никогда из Парижа не выезжал.

— Кто бы мог звонить из его квартиры?.. — сказала Вероника, как вслух подумала, и пригубила свой бокал.

— А куда он мог сорваться среди недели?

— Ну, сорваться-то он мог опять же в Сингапур, больше вроде бы некуда, вот только вопрос — зачем?

— Не исключено, что его срочно вызвал на связь Почтальон, который летает с остановкой в Сингапуре между Австралией и Москвой.

— Но тогда зачем нужно было квартиру бросать, даже ничего не сказав консьержке, забирать с собой всю одежду, включая женину, наконец, почему Бегемота больше месяца нет как нет?! И вот еще что: не нравится мне одна дырочка на пальто. Похоже, что она пулевого происхождения. А кто стрелял? При каких обстоятельствах? И зачем? В квартире шаром покати, ни окурка, ни зубной щетки, а в гардеробной, как нарочно, висит это самое простреленное пальто…

— Может быть, он сигаретой его прожег?

— А может быть, это след от выстрела, сделанного с близкого расстояния, предположительно, из «Вальтера ПП» девятого калибра, потому что дырочка диаметром в ноль целых девять десятых миллиметра приходится в самый раз.

— Положим, контрразведка стрелять не станет, не те повадки, а вот ребята из сен-жерменского предместья, эти прикончат за пятачок. Нож под четвертое ребро, труп в Сену, и все дела!

— В газетах на эту тему ничего интересного не было?

Карл допил свое бургундское и сказал:

— Резидентура сообщает: за последние полтора месяца в Париже и в пригородах было совершено семь убийств, но среди жертв только трое мужчин, и нет ни одного, хоть отдаленно похожего на нашего Середу. Раненых за отчетный период двое: женщина с огнестрельным ранением предплечья и какой-то мальчишка-мотоциклист. — Карл сделал паузу и добавил: — Еще один интересный факт: посольский дворник не исключает, что у Бегемота в Париже какая-то пассия завелась.

— Это бывает, — сказала Вероника.

— И я того же мнения, — сказал Карл.

С этими словами он вдруг как-то по-новому посмотрел на Веронику, заинтересованно, по-мужски. Та, в свою очередь, немного смутилась и стала изучать чек, который оставил официант.

— Как вам это нравится! — сказала она. — С нас за два verres du rouge [7] приходится шесть евро сорок центов, а этот профессор нам насчитал еще за два кофе и круассан! Он поди думает, что если мы иностранцы, то нас можно безнаказанно обдурить!

— Ну жулье! — возмутился Карл. — Прямо как в Егорьевске, все время надо ухо держать востро!

Они поднялись из-за столика и с невозмутимым видом двинулись в северо-западном направлении, так как затевать скандал было им не с руки.

7. В тот день, когда Карл с Вероникой, серьезно обеспокоенные отсутствием какой бы то ни было возможности обследовать дно Сены от Бийи до Онфлера, уже собрались лететь с инспекцией в Сингапур, агент Бегемот безмятежно посиживал в плетеном кресле у себя на East Coast, [8] по-хозяйски оглядывал просторы Южно-Китайского моря и потягивал светлое бельгийское пиво, что у нас называется, из горла. Он ни о чем не думал, что, в общем, нехарактерно для русского человека, который вечно о чем-нибудь да размышляет, сиди он хоть в Максатихе Тверской области, хоть на Соломоновых островах. Ему было просто хорошо, томно, да еще со стороны пролива Каримата против правил тянуло свежестью, и, как следствие, весь-то он был в тот час умиротворение и покой.

Единственно, на него время от времени набегали воспоминания, и тягостные вроде бы, и вроде бы приятные — не поймешь: то он словно наяву видел закуток лубянского подвала, обшитый толстенными сосновыми досками, где расстреливали Деканозова, то ему вдруг припомнится рыбалка на реке Уче в подмосковной Мамонтовке, то придет на память, как он с бабушкой стоит в бесконечной очереди за мукой. А то перед внутренним взором возникнет его Вешалка (так он называл свою супругу Наталью Георгиевну за то, что она когда-то работала манекенщицей в Доме моделей на Кузнецком Мосту) — и как будто тучка пробежит по его лицу.