Язди присел на край кровати.

— Ты еще очень молод и не все понимаешь… а может, я уже стар и не понимаю тебя. Но вот что я хочу тебе объяснить… И заметь себе, не я один в это верю: так думали наши предки и на том будут стоять наши единоверцы до скончания времен. Может быть, тебе сейчас это чепухой покажется, но с годами ты начнешь сознавать и истину, и мудрость завещанного предками. Вот увидишь. Так хочешь выслушать, во что я верю?

Уловив просительность в голосе отца, Язди кивнул. Вопреки почтительному движению сыновней головы, Фредди видел по глазам Язди, что сын ему противится, осуждает точку зрения отца и только ждет, чтобы тот изложил свои предрассудки.

— Я верю, что из поколения в поколение, от родителей к детям передается крохотная искорка… наследственная память мудрости и праведности, загоревшаяся еще во времена Зороастра, волхвов, маздианцев… Вечное знание, которое постепенно совершенствует себя. Я не говорю, что только мы, парсы, обладаем им, другие тоже — христиане, мусульмане, индусы, буддисты… и они тоже из поколения в поколение хранят в чистоте божественный огонь. Ну, а что получается, когда чистая кровь смешивается с чужой? Бережно хранимая искорка попадает в совершенно чуждую и не подходящую ей среду. Разрушается тончайшая гармония, искра гаснет, разум возвращается к примитивному состоянию. Тебе самому это уже не страшно, ты уже унаследовал множество добрых качеств — сострадательность, честность, трудолюбие, — но подумал ли ты, какими будут твои дети? Ты хочешь жениться на девушке смешанной крови. В ней и так уже погашена божественная искра. А что же унаследуют твои дети? Они могут вырасти красивыми, но эта оболочка окажется пустой, и потом пойдут поколения, лишенные божественного огня. В этих людях будет проявляться надменность — без гордости, обидчивость — без самоуважения и сочувствия, амбиция — без чести… А виноват будешь ты.

Язди с горечью думал о том, с чего он взял, будто отец сумеет повести себя по-другому. Именно отца он почему-то представлял себе свободным от этих пережитков.

— Ты проявляешь такое же невежество и предубежденность, как все, — разочарованно заявил Язди. Он был напряжен и полон презрения. — А я с этой чушью никогда не примирюсь.

— Я не могу тебя заставить. Но хотя бы из уважения к отцу ты должен обещать мне подумать над моими словами. Можешь не соглашаться — это твое право. Но по крайней мере постарайся понять, почему я никогда не дам разрешения жениться на этой девушке.

— Мне стыдно даже думать об этой чуши!

Лицо Фредди отвердело, замкнулось в выражении боли и непрощения. Не говоря ни слова, он оттолкнулся от стены, сунул ноги в шлепанцы и вышел из комнаты.

В семь часов прислал сказать, что он ждет внизу, принц Камаруддин, младший брат наваба Панипура. Фаредун, Аллен и Пивовала заторопились к выходу. Аллен переоделся по случаю вечеринки в мешковатые брюки. Принц вышел им навстречу из сверкающего экипажа; после взаимных приветствий пожилые гуляки, исполненные решимости повеселиться, уселись в тонгу, нанятую Фредди. Алла Дитта, заткнувший за ухо клок ваты, надушенной жасмином, оглаживал нетерпеливого коня. По знаку Фредди он забрался на свое место, а его седоки с удобством расположились в экипаже. Алла Дитта взмахнул кнутом, и тонга тронулась.

— Отправляемся на поиски приключений! — высокопарно возвестил Фредди, широко улыбаясь друзьям.

Из уважения к мистеру Аллену компания говорила только по-английски.

— Надеюсь, старина, девочки будут ничего, — сказал принц Камаруддин.

Он открыл украшенную драгоценными камнями табакерку и, оттопырив громадные нафабренные усы, вбил по понюшке табаку в каждую ноздрю.

Аллен, уже одуревший от жасминового аромата, смешанного с запахами чеснока и пота, который плыл от Алла Дитты, окончательно растерялся от безупречного оксфордского выговора принца. Очень темнокожий и очень важный туземец с жемчугами в ушах, который говорил как английский аристократ, производил на Аллена дикое впечатление, истощавшее его и без того хлипкую уверенность в себе.

День еще не кончился. Солнце слало с горизонта раскаленно-красные лучи. Тонга, пощелкивая, быстро катилась по Маллу, потом свернула направо, на Качери-род, где пришлось сбавить ход. Улица все сужалась, а движение по ней делалось все гуще, пока наконец за храмом Дата Гандж Бахша не стало чуть посвободней.

Скоро после этого завиднелся темный насупленный силуэт крепости и на его фоне — купола и минареты мечети Бадхаши, мерцающие в закатной пунцовости.

На въезде в Алмаз-базар Алла Дитта задержался — купил стопку бетелевого листа.

— Уже приехали? — осведомился Аллен, обводя взглядом улочки с быстро появляющимися огоньками.

— Да. Сейчас вы увидите наш Алмаз-базар. «Хира Манди» в переводе значит «рынок алмазов», — ответил Фредди.

— А почему он так называется?

— Сейчас, старина. Здесь полно драгоценностей — и каждая на двух ножках, — улыбнулся принц Камаруддин.

Алмаз-базар жил полной жизнью. Аллен вертел головой, разглядывая женщин по обе стороны узкого проулка. Они — кричаще разодетые и густо накрашенные — игриво полулежали на шелковых подушках перед настежь распахнутыми широкими дверьми. Музыканты, поджав ноги, сидели перед инструментами — ситарами, фисгармониями и барабанами, — неторопливо настраивали их, наигрывали отрывки мелодий. Из-за тех дверей, которые были закрыты, слышался громкий, ритмичный звон бубенчиков танцовщиц, уже занятых на ночь.

— Спокойней, старина, — промурлыкал принц, лениво жующий бетель, — смотрите из тонги не вывалитесь.

Аллен таял в волнах приязни — принц казался ему добрым старым приятелем; неловкость, которую англичанин испытал при его появлении, была уже забыта. Аллен любил сейчас и эту страну, и все ее население. Ветшающие дома, громоздившиеся по обе стороны проулка, украшенные деревянными резными ставнями и балкончиками, казались ему верхом изящества. Яркий свет, падавший из распахнутых окон и дверей на темнеющую мостовую, создавал таинственную, возбуждающую игру теней. Аллен вздохнул: через несколько лет ему придется все это покинуть и вернуться на свою холодную, сырую, бесцветную и такую маленькую родину. Как ему будет недоставать вот этого — прекрасных, будоражащих, манящих женщин, их летучих одежд, их огромных темных, искрящихся глаз.