Митя навострил уши. В свисте ветра удалось разобрать только, что голос был мужской, хриплый.

— Таких у нас сроду не было! — крикнула Катерина. — Ступай, куда шел! А ты, Митрий, не переживай, — крикнула она еще громче. — Пущай только сунется. Наган под подушкой!

— Разве наган здесь? — удивился Митя. — Папа же без нагана не ездит.

— А сегодня уехал без нагана. Наган оставил нам. Радуйся.

— Заряженный?

— Вот настырный пацан!

Она достала револьвер, пострекотала барабаном.

— Нет. Порожний. — Катерина подошла к окну, прислушалась. — Вроде ушел. Ложись. До утра как-нибудь додрожим, а там и батька воротится.

— Погоди! — Митя покопался в своем барахле, достал предмет, похожий на маленькую дыньку. — У нас пошибче оружие есть.

— Что там у тебя? — Катерина насторожилась. — Никак граната?

Она метнулась к печурке, засветила свечу.

— Ну да, лимонка! Ах ты, стрикулист этакий! Брось сейчас же. Нет, обожди. Не бросай! Держи крепше. Клади на стол. На самую середку, чтобы не покатилась. Прямо горе с тобой! Где взял?

— В кузне. Кабанова хвалишь, а у него…

— Гляди, Митька! Будешь в дом бомбы таскать, уши надеру. Не погляжу, что председателев сын. Слава богу, запала нет. А то вознеслись бы мы с тобой в небеса…

— Ништо! — сказал Митя. — Она и без запала тяжелая. Угадаю по кумполу, враз копыта откинет.

В окно снова постучали. Катерина задула свечу. Постучали еще.

— Ступай отсюда! — крикнула она. — Мужиков подыму!

— Случаем, не Катерина Васильевна? — донеслось сквозь вой ветра.

— Ну Катерина. Что дальше?

— Пусти на минутку… Не бойся.

— Да ты чей?

— Тихомиров… Помнишь такого?

— Батюшки! Павел Акимович? Обожди, выйду!

Незваный гость долго отряхивался, охлопывался и опахивался в сенях и наконец робко ступил в горницу. Это был невысокий бородатый мужичок с юркими глазками и малиновым носиком. Он, не стукнув, прислонил длинный страннический посох к печке и принялся ладошкой отогревать нависшие в усах сосульки.

«Бедняк», — подумал Митя.

Между тем мужичок ловко скинул с плеча тощий сидор, снял старенькое, аккуратно отремонтированное пальто, сложил его, как книгу, и расстелил по скамье, словно спать уложил.

Мужичок был чистенький, в крапчатой лазоревой косоворотке, опоясанной тонким пояском, в брюках, заправленных в длинные, вязанные чувашским узором носки. А руки у него были огромные, с кривыми неподвижными пальцами.

«Кулак», — подумал Митя.

Стрельнув по сторонам глазами, Павел Акимович спросил быстренько:

— Шевырдяев здесь?

— Шевырдяева не опасайся, — ответила Катерина. — Преставился.

— Эва как! — Павел Акимович перекрестился. — А я за все углы шарахался…

— Да ты садись! — спохватилась Катерина. — Чего робеешь. Ты этот дом строил, здесь детишек растил. Тут все твое.

— Было мое, — смиренно поправил Павел Акимович и сел на краешек. — Закурить тут у вас можно?

— Кури, кури… Сейчас самовар вздую… Как живешь-то?

— Живу. В будке. На линии. И хозяйка, и ребятишки. Тесновато маленько, а ничего. Живем. Как все советские люди.

— Насовсем приехал или в гостинку?

— Тут видишь, какое дело, — Павел Акимович достал кисет, украшенный бисером, скрутил неподвижными пальцами аккуратную дудочку, склеил языком, нагреб с ладони молотый самосад, прикурил от лампы и продолжал: — Как нас Шевырдяев согнал, мы с хозяйкой нанялись на железную дорогу. Будка теплая. Работа пустая. Переезд и входная стрелка. Дали карточки. Чего не жить? А все ж таки душу гложет. Начальник станции у нас инженер дипломный, на квартире у него пианино и портрет Льва Толстого. А мы от него утаили, кто мы такие. И вот выпил я на власьевские морозы-то, пошел к нему и обрисовал свою жизнь. Так и так, товарищ начальник, смухлевал я маленько. Никакой я не батрак, а человек раскулаченный, лишенный права выбираться и быть выбранным. Покаялся и жду. Сейчас, думаю, шуганет на все четыре стороны и останемся мы с хозяйкой под божьим произволом. А он раздумал маленько и сказал, что я никакой не кулак, а самый безгрешный середняк. Я было заспорил. Как не кулак, когда у меня дом под железной крышей. А он говорит: на днях депешу из центра под литерой «Б» передавали, а в депеше приказано, чтобы огулом не раскулачивать. Поторопились, мол, тебя в кулаки произвести, загнули левый загиб. Пиши в Москву жалобу, воротят тебе дом и доброе имя. А дом все ж таки не шутка. Сама видишь, какой. С полу не дует?

— Что ты! Ни одна половица не скрипнет!

— Вишь как. А без единого гвоздя настлано. Буравил отверстие и дубовую палочку загонял… И раздумал я так: раньше, чем на верха бумагу пускать, смотаюсь-ка я на родину да погляжу. А то жалоба пойдет, а там ни дома, ни лома. Маракую, как лучше, а тут статья Сталина. Вот я и прибыл. Сунулся было к Чугуеву — нет никого. Дом темный. К Вавкину было наладился, да не посмел… Надо бы к Макуну сбегать. Он мне десятку должен. Как считаешь, отдаст?

— Не ко времени ты заявился, Павел Акимович, — вздохнула Катерина. — У нас тут полный погром. Убили Макуна. — И Катерина вкратце рассказала историю с Петром и с макарьевским сундуком. Павел Акимович усомнился.