— Что Петр сундук выкопал, ни в жисть не поверю. Он задаром рукой не махнет. Лентяй первой гильдии. А вот Шевырдяев, если помнишь, часто с саперной лопаткой по оврагам шастал. Шурфы копал. Песочек для кирпичного завода выискивал. Он и наткнулся на сундук, а послал Петра за подводой. А Петр прибыл с подводой и с вилами. Бандит он, и больше никто. Где он?

— Шут его знает. Где-то здесь прячется… За Романа Гавриловича боюсь. Как бы чего не было.

— Роман Гаврилович? Кто это? Новый председатель? — сообразил Павел Акимович.

— Новый. Из города.

— Небось тысячник?

— Тысячник. Моторный мужик. Жену потерял.

— А этот подсолнушок конопатый евоный?

— Митька? Евоный. Вот какие у нас обстоятельства. Сидим и дрожим.

— Никто не дрожит, — Митя сердито глянул на Катерину. — У нас лимонка!

— Верно, сынок, — улыбнулся ему Павел Акимович. — Зачем беду накликать? Баловать не дадут. У нас вон, недалеко от линии, в селе Воскресенском разыгралась мелкобуржуазная стихия. Троих топорами порубили. Одну девушку-пионерку. Будто пионерка доказала, где зерно прячут… Обождали бы маленько, дождались бы статью Сталина, не пришлось бы тюрьмы перегружать.

— Что ты Сталина-то поминаешь? — спросила Катерина. — Что за статья?

— А «Головокружение от успехов». Или не слыхала?

— Гляди, как звонко. Не слыхала.

— Неужто к вам газета не дошла? У нас днем и ночью народ над этой статьей гудит. Там сказано… — он приблизил голову к Катерине и заговорил шепотом: — Там сказано, что обобществление молочного скота в колхозах выгодно только нашим заклятым врагам.

— Не может того быть!

— Думай как хошь, а статья у меня вот здесь за пазухой. Показать?

— А ну-ка?

— Только она у меня из газеты переписана. Самой газеты нет. Она на станции за двадцать рублей ходит. А статью я в тетрадку списал. Вот я тебе зачитаю…

Павел Акимович нацепил на маленький носик обернутые на дужках тряпочками очки и стал читать:

— «Головокружение успехов…» Эх, — подосадовал он, — надо было «от успехов», а я зафиксировал «успехов». Спешил. Газету с-под локтя рвали. Какое тут писание…

Сначала Катерина слушала плохо. Ей все казалось, что кто-то идет вдоль окон по черной улице и сейчас постучится. Но одна фраза поразила ее.

— «Успехи нашей колхозной политики, — читал Павел Акимович, — объясняются между прочим тем, что она, эта политика, опирается на добровольность колхозного движения… Нельзя насаждать колхозы силой. Это было бы глупо и реакционно…»

— Так и сказано? — спросила Катерина.

— Точно так. Списано с газеты: «…в ряде районов СССР… имеются попытки выскочить из рамок артели и перепрыгнуть сразу к сельскохозяйственной коммуне. Артель еще не закреплена, а они уже „обобществляют“ жилые постройки, мелкий скот, домашнюю птицу, причем „обобществление“ это вырождается в бумажно-бюрократическое декретирование».

— Вот как! — ахнула Катерина. — А у нас всех в колхоз записали. Вплоть до курей.

— Обожди. Дальше еще крепче: «Дразнить крестьянина-колхозника „обобществлением“ жилых построек — слышишь, жилых построек! — всего молочного скота, домашней птицы… такая „политика“ может быть угодной и выгодной лишь нашим заклятым врагам». Вот так вот.

— Что ж теперь будет? — спросила Катерина испуганно. — Неужто обратно скот раздавать? И скот, и жилые постройки?

— Это еще ладно, — сказал Павел Акимович. — Помнишь, с чего статья начинается? Позабыла? Слушай: «Об успехах Советской власти в области колхозного движения говорят теперь все. Даже враги вынуждены признать наличие серьезных успехов. А успехи эти, действительно, велики. Это факт, что на 20 февраля сего года уже коллективизировано пятьдесят процентов крестьянских хозяйств по СССР. Это значит, что мы перевыполнили пятилетний план коллективизации к 20 февраля 1930 года более чем вдвое». А факт ли это на самом деле? — спросил он. — Тебе известно, сколько в этих пятидесяти процентах бумажных колхозников и сколько хозяев, которых загнали в колхоз силой?

— Кто это знает? — Катерина вздохнула.

— Узнать очень свободно. С сегодняшнего дня любой мужик, которого затащили силком, имеет полное право воротиться в свое единоличное хозяйство. Так оно и будет. Тогда и подведем процент.

— Да что ты, Павел Акимыч! Они же свое забратое назад потребуют! А Роман Гаврилович мечтал, как отсеемся, за овраги приняться. Сядемский овраг мечтал плотиной перегородить, пруд налить.

— Худая затея. Воду подопрет, погреба в избах зальет. Скажи ему…

— Это я ему скажу, а как же нам весной быть? Что же нам теперь, планы менять, заново участки единоличникам нарезать? Мы же посевную сорвем! Кто это позволит?

— Что поделаешь. Единоличник в этом не виноватый. Моли бога, что такой статьи Россия дождалась…

— Нет, Павел Акимыч. Рано бога молить. Может, статья и правильная, а не ко времени она писана. Ее бы надо к осени написать, к покрову где-нибудь, когда отсеемся. Весенний день год кормит. Соображать надо! Да верно ли, что ее Сталин писал?