Конь взлетел на взгорок. Открылись Хороводы. И Роман Гаврилович увидел — по селу гуляет пожар.

У околицы выскочили караульные. Один неловко стаскивал винтовку, другой внезапно раскинул руки перед мордой коня. Жеребец рванул вбок, но оглобля достала ретивого и, похоже, хмельного сторожа. Он упал ничком на обочину, а крыло розвальней отшибло его еще дальше.

Выстрела можно было не опасаться. Улица шумела, как в сочельник. Люди бестолково галдели. Мужик остервенело тянул упрямую корову, а его хозяйка металась вокруг и кричала:

— Да это не наша! Не наша!

Изба председателя горела. Вокруг блестели алые лужи. Бумажный пепел порхал в раскаленном воздухе. Далеко воняло тлеющим кизяком. С соседнего сарая капало. Угол кровли уже занимался. На соломе играли резвые, как котята, язычки пламени. Через три двора весело, словно дрова в печи, пылало правление колхоза. Тушить было некому. Люди торопились к бывшей церкви. Там взломали дверь и растаскивали зерно. Драки происходили бурные. У паперти валялись люди. Живые или мертвые, неизвестно.

Медленно проезжая в толпе мимо церкви, Роман Гаврилович увидел арестованных красноармейцев. Их было шестеро. Белея в ночной темноте исподним, шли связанные вожжами ребята. Они, видно, так же, как и Роман Гаврилович, не понимали, как такое возможно в эпоху сплошной коллективизации, когда бедняки и середняки повсеместно громят кулачество и идут в колхозы целыми селами и волостями. Конвоировали плененных бедняки, вооруженные топорами и вилами. А перед строем кривлялся бывший партизан Кусков и подбирал на гармошке что-то похожее на «Камаринскую».

Роман Гаврилович вспомнил о своем нагане, пригревшемся в доме под подушкой, поиграл желваками и больно хлестнул Гнедка. Удивленный конь рванул, прохожие, матерясь, шарахнулись, и под полозьями шибко захрустело рассыпанное в колее жито.

Тучи густели. Пошел снег. Видно стало хуже. Гнедок, сбавив ход, выскочил на пустынную насыпь. Роман Гаврилович обрадовался, да ненадолго. Впереди на большаке копошились люди и слышалась гугнивая команда Дуванова.

О том, чтобы съехать под откос на заболоченный кочкарник, нечего было и думать. Разменяют наверняка. Ставить свою жизнь на кон, пока товарищи заперты в часовне, Роман Гаврилович не имел права. Он снова хлестнул коня и, вцепившись в передок, распластался на сене. Дровни клюнули вниз, сильно ударились, встали чуть не дыбком и тяжело шлепнулись на полозья. Раздался треск, похожий на треск горящей головни. Кто-то вскрикнул от боли.

— По коням! — заорал Дуванов…

И только когда насыпь незаметно перешла в выемку, затихла беспорядочная пальба и Роман Гаврилович начал соображать.

А произошло вот что: хороводовские бунтовщики копали траншею, чтобы преградить путь районному транспорту. Могучий жеребец не только перескочил яму, но и вызволил дровни и спас хлеставшего его ни за что возницу.

Выемка кончилась. Шершавый ветер приклеивал к уху воротник. Мятой простыней стлалась снежная равнина. «Ничего, — подумал Роман Гаврилович, — до сельсовета дотяну, оденусь потеплей». До сельсовета, размещенного в двадцати верстах от Хороводов, населенных пунктов не было. Да и большак заметало. Местами дорога угадывалась только по еловым лапкам.

Роман Гаврилович не мог понять, что его беспокоит: то ли опасение за Митю, то ли страх погони. Наконец тревога стала невыносимой. Он сошел с саней и чуть не упал. Ему показалось, что вместо ног у него ходули. «Бегай!» — приказал он себе. Воткнув озябшие руки в рукава, он побежал рядом с конем, постепенно теплел, успокаивался и внезапно понял: беспокоила его неразгаданная причина сухого треска. Он покачал дугу, попробовал, не оглобля ли треснула. Жеребец попятился.

— Балуй! — раздраженно крикнул Роман Гаврилович, но тут же спохватился и похлопал своего спасителя. Гнедок обиженно отвернулся.

Убедившись, что розвальни целы, Роман Гаврилович разобрал вожжи и поехал. Только сел, ноги стали снова неметь и тоска снова навалилась на душу. Вспомнилась покинутая навеки городская комната, балкон, кухня. «Там март месяц, весна, сосульки, — подумал он, — а здесь пурга да январские морозы. Как бы горло не застудить».

Он спрыгнул с розвальней и побежал рядом с конем. Из темноты высунулась очередная еловая лапка. Он выдернул ее и забросил в снег. Наезженная колея вскоре потонет в снегу, и без указующих знаков преследователи наверняка собьются. Некоторое время это занятие развлекало его.

«До сельсовета верст восемнадцать. Ветер в спину, дорога утыкана ветками, — рассуждал Роман Гаврилович, выдергивая ветки. — Часа за два добежим до села, оденемся потеплей и рванем в район, докладывать обстановку».

Между тем мороз делал свое дело. Когда Гнедок резко дернул в сторону, Роман Гаврилович с удивлением обнаружил, что он не бежит, а лежит, скрючившись, в розвальнях, а дорогу зыбко освещают огни автомобиля. Стряхнув дремоту, он подскочил к коню и схватил его за недоуздок.

Что-то яркое и грузное нагло слепило Романа Гавриловича. Винтообразные космы метели словно всасывались мертвыми лучами фар. Роман Гаврилович пытался прикрыть коню глаза, но Гнедок взвился на дыбы и увяз в сугробе. Снова послышался треск, дровни накренились, ветер выдул из них бесформенный тюфяк свалявшегося сена, и оно лешаком запрыгало в темноту.