— Не попрекайте нас, Клим Степанович, — поднялась Катерина. — По Роману Гавриловичу мы все горюем. Ничего в этом зазорного нет. Хороший был человек. Не по своей вине преставился.

— А по чьей же? — насторожился Догановский.

— По вине районщиков, которые довели сядемского мужика до топоров и дреколья.

— Совершенно, Катерина Васильевна, верно, — кисло улыбнулся Догановский. — Списки горе-руководителей мы вывесим. И один из них — председатель вашего колхоза Платонов.

— Правильно! — воскликнул Вавкин.

У Мити зазвенело в ушах.

— Не так давно, — продолжал Догановский, — таких, с позволения сказать, руководителей партия пригвоздила к позорному столбу, почитайте решение от 25 февраля «О борьбе с искривлениями парт-линии в колхозном движении». Порочная практика леваков-искривленцев лила воду на мельницу контрреволюции. Именно…

— Это Роман-то Гаврилович лил воду? — удивился Емельян. — Зачем же вы его к нам направили?

— Направлял не я. Направлял Горюхин, с которым в данный момент разбираются органы…

— При чем Горюхин? — перебила Катерина. — Директивы-то вы подписывали. И о посевной кампании, и о ликвидации кулацких гнезд. Платонов выполнял ваши директивы.

Предисполкома нахмурился. Ему никак не давалось переправить в рот кусочек окорока, повисший на вилке.

— Платонов выполнял директивы Догановского, — заговорил он. — Догановский — окружкома, а окружком — Москвы. Прикажете в Москве искать виновников вашего бунта?

— А что? — буркнул Митя. — Может, и в Москве.

Догановский не расслышал и продолжал:

— Этак мы далеко зайдем, товарищи. За кулацкие гнезда Платонова никто не порицает. А вот за то, что Платонов списывал со счета середняка, спасибо не скажем. Вспомните Орехова. Вспомните безобразное отношение к неугодным середнякам.

— Орехова не мы раскулачивали! — крикнул Митя.

— А через двое суток после раскулачки, — снова не расслышал Догановский, хотя и посмотрел в его сторону, — через двое суток после раскулачки у Орехова прободение язвы. Прямо в пересылке. Мне это безобразие до сих пор поминают! А чья вина? Платонова. И больше никого.

— Не Платонова, а секретаря райкома Орловского, — поправила Катерина.

— Орловский, к вашему сведению, давно не секретарь. А Платонов — член партии. Должен иметь голову на плечах.

Догановский посмотрелся в черное окно и нежно приладил прядь к лысине.

— Кто проводил негодную практику мародерства при раскулачивании? Платонов. Кто вопреки моему указанию учинил налет на подворье Чугуева? Платонов. Кто приголубил в правлении бандита Алехина? Платонов. Кто растранжирил семфонд?..

— У меня вопрос, товарищ гражданин, — Лукьян поднялся, покачиваясь. — Скажи ты нам, господин хороший…

— Тише. Ш-ш-ш… — зашипел Вавкин. — Не перебивай. Сядь.

— Что вы! — разомлевший Догановский поднял вилку с поросятинкой. — Дадим мужичку слово. Какой у вас вопрос?

— Вопрос у нас такой: совесть у тебя, есть или вовсе сносилась? Ты сюда пошто прибыл? Романа Гавриловича помянуть или колхозным салом обжираться?

Стало тихо. Кусок повис у Догановского возле рта.

— Мы собрались по христианскому обычаю, — набирал силу Лукьян, — когда всякое согрешение, содеянное словом, делом или помышлением, отбеже от Романа Гавриловича, а ты, сука, покойника хаешь! Кому нужно твое… електричество? Романа Гавриловича нету, девять дворов в Сибирь высланы, шесть семей сбегли незнамо куда, восьмерых в кутузку замели, четверых загубили до смерти. Плюс к тому после… головокружения двадцать шесть дворов из колхоза выскочили.

— Вы двадцать седьмой? — Догановский прищурился.

— Не, я самый первый. Корову спасти успел.

— Как фамилия? — Догановский достал блокнот.

— Не стращай. Меня давно на карандаш взяли. Фамилия моя всем известная — Карнаев. Звать — Лукьян. И, если дорогой товарищ Сталин по правде даст льготы и преимущества одним колхозникам, а нас, единоличных, лишит имущества, уйдем мы из деревни все как один. И останутся тут одни никудыхи навроде Вавкина, и зарастут дороги в Сядемку полынью, и остановится время, и наступит мертвая тишина, и только Данилушка будет кричать в оврагах «Да здравствует Авиахим!». Пошли, Нюрка, отседа!

Карнаевы, а за ними еще человека четыре вышли.

Догановский прожевал кусок, промокнул губы и сказал:

— Вот она, наша планида, товарищи. Строим новую жизнь, а натыкаемся на темноту и невежество. Культурную работу надо подтягивать, Катерина Васильевна. Выражаются при женщинах и детях… Да, чуть не забыл! После Платонова остался сын, кажется. Товарищи просили посодействовать, определить его в детский дом. Что делать, прямо не знаю. Я не только председатель исполкома. Я, кроме того, и отец. Знаю, что такое наши переполненные детские дома. И, взвесив все обстоятельства, я принял решение взять мальчика к себе на жительство. Квартира теплая. Три изразцовые печи. Невестка — директор музея… Попробую сделать из него человека. Где он?