— Вы, конечно, помните мои соображения о провале нэпа, — снова раздался голос Стефана Ивановича. Роман Гаврилович вздрогнул и увидел, что сидит на прежнем месте, а на складки его пальто уже надуло плотные игрушечные сугробики. Адъютант, как ни в чем не бывало, мотался перед глазами занавеской и продолжал: — Однако эти соображения имеют более широкий смысл. Они учат политика трезво оценивать ситуацию и быть настойчивым в достижении цели. И поскольку я смею считать себя политиком…

— Мотай отсюда, — прервал его Роман Гаврилович. — Финтишь и виляешь. Слушать противно.

— Не верите? — искренне удивился Стефан Иванович. — Но почему?

— Потому что ты мне снишься. Только и всего. Тебя нет.

— Почему нет? Я вынуждаю вас мыслить, следовательно, существую… Простите за трюизм, но общеизвестные вещи трудно выразить по-своему… Кстати, абзац, отмеченный Емельяном, повторяется через несколько страниц почти буквально: «Надо уметь начинать с начала несколько раз: начали, уперлись в тупик — начинай снова, — и так десять раз переделывай, но добейся своего». Емельян не понял, что мастер революции не призывал совершать ошибки, а призывал исправлять их.

— Вот именно, — не удержался Роман Гаврилович. — Емельян ставит вопросительный знак.

— Не судите его строго, — возразил Стефан Иванович. — Вспомните начало двадцатых годов, когда партия стала подхлестывать крупную промышленность, а мелкотоварное крестьянское хозяйство топталось на месте. Представьте себе поле боя. Командиры подхлестнули коней и умчались вперед, к лагерю противника, а малоподвижная пехота осталась далеко позади. Этой грубой метафорой я пытаюсь обрисовать экономику нашей молодой республики, которая возникла у нас вследствие отрыва передового отряда революции от подавляющей массы населения — от массы крестьянства. Чтобы не проиграть бой, передовой отряд должен был отступить и, отступивши, сомкнуться с отставшим крестьянством.

— Эту задачу и решают колхозы, — перебил Роман Гаврилович. Его порядком раздражала гладкая болтовня адъютанта.

— Эту задачу могли бы решить колхозы, — мягко поправил Стефан Иванович, — если бы следовали ленинскому указанию сомкнуться, отступивши, с крестьянской массой и вместе с ней, в сто раз медленнее, но зато твердо и неуклонно идти вперед, чтобы она, крестьянская масса, всегда видела, что мы все-таки идем вперед. Наша цель — восстановить смычку, доказать крестьянину делами, что мы начинаем с того, что ему понятно, знакомо и сейчас доступно, при всей его нищете, а не с чего-то отдаленного, фантастического с точки зрения крестьянина.

Ленин призывал вас не прятать ошибки, а публично выявлять и исправлять их. А вы вместо того, чтобы вернуться к покинутым войскам, вместо того, чтобы поспешать медленно, вы совершаете новую роковую ошибку. Вы пытаетесь затащить крестьянство силком на рубежи, достигнутые индустриальным городом.

— Мы идем генеральной линией партии, — сказал Роман Гаврилович. — Сталин утверждает: социалистический город может вести за собой мелкокрестьянскую деревню не иначе, как насаждая в деревне колхозы и совхозы и преобразуя деревню на новый, социалистический лад.

— Вот-вот, — подхватил адъютант, — Ленин призывает рабочих идти вместе с крестьянской массой, а вы тащите деревню за собой. Ленин советует начинать с того, что крестьянину понятно и знакомо, а вы требуете насаждать колхозы. Потому-то Емельян и поставил вопросительный знак.

— Начетчик, — презрительно усмехнулся Роман Гаврилович. — Ленин говорил в двадцать втором году. А у нас на дворе тридцатый.

— Это не важно. Разница между трудовым состоянием рабочего и крестьянина и сегодня та же, что и в двадцать втором году. Любая ошибка в перестройке крестьянского производства, любой просчет в перестройке его потрясают жизнь крестьянской семьи сверху донизу, приносят не только протори и убытки, не только разруху и семейные неурядицы, но в первую очередь физическое истребление людей. Здесь можно ошибиться один раз, от силы — два раза, но выдюжит ли двужильный русский мужик десять переделок? Вот в чем вопрос. Машину десять раз переделать можно, а живого мужика — нельзя.

— Мужик, значит, не выдюжит, а рабочий выдюжит?

— Рабочий выдюжит. Выдюжит, потому что ни авария, ни перестройка цеха не коснется его бытового уклада. Рабочий отработает восемь часов и выйдет за заводской турникет в другую, вольную, неслужебную жизнь. А у крестьянина труд и быт нераздельны. Крестьянская семья в одно и то же время и бытовая ячейка, и цельный, единый трудовой организм. Все члены семьи чуть не с пеленок трудятся. Жизнь крестьянина не делится ни на недели, ни на пятидневки. Его жизнь — непрерывный, целенаправленный трудовой рабочий день. Крестьянская семья — все равно что бригада на заводе. Уведите со двора корову, и весь уклад семьи, и трудовой, и бытовой, полетит вверх тормашками. Корова для крестьянина не только машина, производящая молоко, а полноправный, иногда самый необходимый член семейного организма.

— Эх ты, горе-теоретик! — Роман Гаврилович рассмеялся. — Выходит, корова — родня мужику? Кума? Племянница?

Что адъютант ответил, да и вообще ответил ли что-нибудь, никому не известно, Роман Гаврилович смеялся…

Откопали его через трое суток, когда мятежи в районе были ликвидированы, а спецотряды вернулись на свои зимние квартиры.

Роман Гаврилович сидел, скорчившись, и на мраморном лице его навечно заморозилась улыбка.