Катерина не помышляла о сдаче. Резко повернувшись, она вырвалась, и Роман Гаврилович едва успел поймать ее сзади. Сцепив на тугой пояснице мертвым замком руки, он оттащил ее от двери и поволок к простенку. Стекло хрустело под ногами. Оба ударились о стол.

— Не балуйте, Роман Гаврилович, — выкручивалась Катерина. — Пустите. Его нельзя упускать… Пустите, не то покорябаю…

Она рванулась. Острая боль пронзила ногу Романа Гавриловича. Он стал падать, но упал не на пол, а на скамью и увлек за собой Катерину.

Она оказалась у него на коленях. Обручи мужских рук охватывали ее. Она чего-то испугалась.

— Тише, — увещевал Роман Гаврилович. — Нога болит. Войдите в положение.

— А мне что. Пустите! — дергалась и вывертывалась она.

— Да ловить некого. Он давно убежал.

Они тяжело дышали. Катерина внезапно обмякла и покорилась.

— Ну все, — сказала она. — Пустите.

— Уйметесь, пущу.

— Унялась. Гляди-ка, блузку порвали.

— Сиди.

— Не тискайте.

— Ты жила с Тихомировым?

— Да.

— А с Шевырдяевым?

— Я его любила, — она спохватилась. — И долго мне так сидеть?

— Сколько пожелаешь.

— Лучше встану. Ногу-то небось натрудили.

Она поднялась и, внезапно перейдя на «ты», проговорила:

— Хорошо мы с тобой поработали. Кофту всю как есть располосовали.

Она поправила волосы. И Роман Гаврилович знал, что она улыбается.

— А нога, похоже, зажила. Могу «цыганочку» дробить, — сказал Роман Гаврилович. Он попробовал встать, но охнул.

— Вот тебе и «цыганочка»! — Катерина подошла к нему. — Пойдем, ляжешь. Давай-ка вот так, потихонечку. Прыгай давай. Здоровой ногой прыгай, а ту подогни… Вот так… Вот так… Лягешь, накроешься потеплей, и полегчает.

— Посидишь?

— Поддеву возьмешь, посижу.

— Что с тобой поделаешь. Возьму. Ты куда?

— Двери замкну. Ложись. Разбирайся.

— Не убежишь?

— Куда мне бежать.

Роман Гаврилович разделся и лег. Сердце его колотилось.

О ноге он стал было забывать, а она снова заныла. Он поднялся на локоть, прислушался. Хлопнула дверь в сенцы, хлопнула дверь на улицу. Равнодушно стучали ходики. В трубе завывал ветер.

— Катерина! — крикнул он во всю мочь.

В ответ, словно передразнивая, взвизгнул ветер.

«Так и знал, — подумал Роман Гаврилович. — Обманула. Вот она, бабья порода… А может быть, так и надо?.. Я тоже хорош гусь: Емельяну за рюмку водки выговаривал, а сам только почуял бабу и заскакал вокруг нее, одноногий козел. И с чего это она должна к тебе в постель лезть? Ты хоть одно ласковое слово ей сказал? Боевая девка. Отшила без шума и без обмана. Разве бы я тронул ее без разрешения? Сидела же до того, Митьку дожидалась. Никто ее не трогал… А я-то распалился и про родного сына забыл. Отец, называется. Правильно сделала, что ушла. От таких кобелей не уходить надо, а галопом бежать надо… Может, все-таки передумает, вернется? Нет, такие не возвращаются… Ушла, и черт с ней… А что, если все-таки Митьки в школе нет? Что тогда?»

Он снова, уже в страхе стал прислушиваться, опершись на локоть.

Кажется, хлопнула входная дверь… Ну да, она, Катерина. Вытаскивает из рамы обломки стекла. Заметает осколки.

«Ну вот и все, — подумал Роман Гаврилович, успокаиваясь. — И нечего было паниковать. И Митька, конечно, спит в школе… Так и должно быть».

— Катерина! — позвал он. — Брось возиться! Потом!

— Иду.

Прошла еще одна очень долгая минута.

— Чего ты там копаешься?

Она возникла в темноте, босая, беззвучная, сняла блузку, юбку, бережно повесила на спинку стула, не торопясь, забралась под одеяло и обняла Романа Гавриловича.

— Ну и копуха, — попрекнул он полушутя, полусерьезно. — Ясно, почему колхоз из прорыва не вылезает. Черепашьи темпы.

— Ишь ты, какой сурьезный. Дыру в окне надо было закупорить ай нет?

— Перелезай к стенке.

— Как скажешь… Батюшки, что это у тебя тут?

— Наган. Он у меня всегда под подушкой ночует.

— А не стрельнет?

— Это смотря как будешь себя вести.

— Обожди, крестик сыму. Обожди, касатик…

И, когда в дверь постучали, никто не отозвался. В это время Роман Гаврилович и Катерина видели только то, что желали видеть, и слышали только то, что желали слышать.

Первой встревожилась Катерина.

— Дверь замкнула? — спросил Роман Гаврилович.

— Замкнула. И засов заложила.

— Пущай стучат, — сказал Роман Гаврилович, обнимая ее. — Рабочий день окончен.

— Как же, касатик? А если Емельян?

— Лежи и молчи, — приказал Роман Гаврилович.

— Как скажешь.

Он осторожно стал натягивать брюки на больную ногу, опоясываться, нашаривая здоровой ногой шлепанцы. И, когда засовывал в карман наган, за окном раздался чужой голос: