— Да ты поли путем, как свои, чтобы Гордей Николаевичу угодить, да на грядку-то не ступай, да сорну-то траву в кучку сгребай, чтобы Гордей Николаевич похвалил, — наставляли ребят матери.

Тот, глядишь, вспашет, другой посеет, тот сенца подвезет, другой мешок жита скинет.

Иногда на Кабанова человек двадцать зараз батрачат. Из них половина — родня, свойственники. И все добровольно, без договоров и расписок, забывая собственные неотложные нужды.

Бывает, конечно, у иного мужика и денег нет. Почернел весь, последние силы вышли. Идет мимо, отворачивается. Совестно.

— Здравия желаю! — кричит ему Гордей Николаевич бабьим голосом. — Ты чего, осерчал на меня? Али снова самовар прохудился?

— Платить нечем, Гордей Николаевич. Вовсе на нет сошел.

— Вели хозяйке нести! На этот год дождичка бог даст, забогатеешь… Тогда отдашь!

Ну как добрую душу обидишь, как не пособить? Разве можно!

Как-то спрашивали Гордея Николаевича, верно ли, что он больше инженера зашибает — в день по пятерке?

Он посмеивается.

— Пятерки-то Федот Федотыч копит. А мне медные пятаки нужней. Из пятаков я девкам колечки загинаю.

Сядемцы давно свыклись с вольным кредитом Кабанова. Считали, что лучше и быть не может. Только тогдашний председатель Шевырдяев не мог смириться с явным беззаконием. Стыдил крестьян, а они с удивлением спрашивали:

— А тебе-то что?

Однажды он отправился для серьезного разговора в кузницу.

Гордей Николаевич сидел на корточках под единственной, пожелтевшей от гари осинкой и курил длинную папиросу.

— Неладно получается, Гордей Николаич, — сказал Шевырдяев. — Ты тут прохлаждаешься, словно султан, а мои колхозницы на тебя батрачат.

— Что значит батрачат? — Кабанов вынул папиросу изо рта и повернул к собеседнику крепко впаянную в плечи голову. — Ежели христианская родня уважение оказывает, не ругать, умиляться надобно и радоваться… Кумовья да золовки от души пособили, а ты серчаешь.

— А мехи кто качает? Тоже кумовья?

— Это сынок карнаевский. Ему меха качать — самая забава. Не прогонишь, будет до обеда держак дергать… Мы, Игнат Васильевич, ни ты, ни я — работники не вечные. Он, глядишь, вырастет, в кузнецы пойдет. Кузнец — всем делам отец.

— Давай не будем друг дружке зубы заговаривать, Гордей Николаевич. Мастер ты отменный и к народу добрый. Особенно к молодицам. А разлагать колхозную массу мы тебе не позволим. Хочешь нанять батрака, будь любезный, заключай письменный договор. Со всеми без исключения. И со сватьями, и с кумовьями. Родственные отношения роли не играют.

— Смеешься, Игнат Васильевич. Неужто я пойду с женой в сельсовет и она станет им писать, что, мол, я, нижеподписавшаяся, подрядилась кузнецу Кабанову сварить горшок щей и так дальше…

— Я к тебе не шутки шутить пришел, — поднажал Игнат Васильевич, — а предупредить, чтобы вперед ни одного постороннего человека я на твоем поле не видал.

— Чего ты на меня кидаешься? Чего я тебе, колхозник?

— То-то и дело, что не колхозник, а самый настоящий кулак.

— Не кулак, а кузнец. Две большие разницы.

— Какой ты кузнец, если у тебя клин — три десятины.

— Не у меня, а у жены.

— Тебя столько раз в колхоз зазывали, чего отказываешься? И работал бы кузнецом. Только не диким, а колхозным.

— Вона как! Ну, а ежели проезжий мужичок, с воли попросит лошадь подковать? Смогу я с него за работу стребовать?

Шевырдяев недолго подумал.

— Сможешь. Пущай пишет расписку в двух экземплярах, а деньги согласно расписке внесешь в колхозную кассу.

— Выходит, задарма работать?

— Почему задарма? Установим тебе твердую оплату. Хочешь — деньгами, хочешь — натурой.

— А много ль установите?

— Ты не маленький, должен понимать. В зависимости от колхозного урожая.

— Значит, весь мой личный заработок отдавать тебе дочиста и дожидать урожая?

— Не мне, а в колхозную кассу. Поскольку кузница будет не твоя личная, а колхозная, записанная в неделимый фонд.

— Выходит, отдай жену дяде, а сам ступай к тете… Нет, так я не согласный, — он затер сапогом папиросу и, отвернув кожаный фартук, достал новую. — В колдунах ходил, не помер и в кулаках не помру.

Он закурил и пошел в кузню.

— А раскулачки не боишься?

— Не боюсь. Народ не позволит! — Из кузни послышались звонкие удары ручника. Видать, оттягивал Гордеи медный пруток и загинал девичьи колечки.