Он вытащил из комода тяжелые грудастые ящики и, стиснув зубы, принялся рубить их на звонкие чураки. Порубил ящики, принялся за крышку и полированные бока.

Дров хватило на трое суток.

Прошло два месяца с небольшим, а Митя, не заметив того, стал деревенским мальчишкой: научился разжигать кизяк, править лошадью, вздувать самовар и говорить «взойдите», «ячейщик».

Дел у него прибавилось. Кроме школы и готовки уроков он ходил по воду. В свободное время любимым его развлечением было бегать в кузницу и глядеть, как безропотно покоряются дяде Гордею железные прутья, как они превращаются то в болты, то в подковы.

Во избежание всеобщего пожара кузнице отвели место не в Сядемке, а на низком берегу Терешки, неподалеку от моста. Повыше проходил большак, по которому подъезжали клиенты, а ближе к реке тянулся заболоченный кочкарник — обиталище пиявок и потусторонней нечисти. Кузница досталась Гордею от деда. Углы подопрели, мехи продырявились. Нынешний кузнец затеял было капитальный ремонт, но началось колхозное движение и решил переждать, скинул только замшелый дерн с крыши и постелил асбестовый лист. Все прочее — и горн, и мехи, и столбы станка с растяжками для ковки лошадей, и круглый, похожий на жернов стан для ошиновки, и носатая наковальня, намертво вросшая в дубовый чурак, и сорокаведерная, наполненная затхлой водой бочка, и блестящая серебром подкова на пороге — осталось, как при дедушке.

Кузнец Гордей Николаевич Кабанов был крепкий старик с добродушной, каленой физиономией. По лбу его тянулась тесемка, перехватывающая седоватые волосы. Пуще всего он уважал аккуратность и ежедневно подстригал бороду ножницами.

Гордей Николаевич Кабанов так же, как и Чугуев, слыл уважаемым жителем Сядемки. Чугуев нажил богатство умом, а Кабанов — уважительной хитростью. Оба были мастерами своего дела. Чугуев — талантливый механик и организатор. Кабанов с одинаковой сноровкой подковывал коней и мастерил тончайший кованец для рыбной ловли.

И все же кузнец пользовался большим авторитетом, чем Чугуев. Как ни говори, Кабанов — свой, сядемский. А Чугуев — приблудный: суров, молчалив, одевается по-городскому.

Хотя по традиции и считали кузнецов колдунами, Кабанова боялись меньше, чем Чугуева. К нему приводили коней с Ефимовки, с Хороводов, с Журавки, словом, со всей округи. Говорили так: у коня, побывавшего в станке Гордея, подкову отдерешь только с копытом.

Молодайки в Гордее Николаевиче души не чаяли. Тайные сношения его с нечистой силой нисколько не мешали им бегать в кузницу. Встречал он их весело, принимал без очереди, запаивая кастрюлю или потекший самовар, сообщал, как черти производят потомство, с таким знанием дела, что слушательницы закрывались рукавами. С женщин Кабанов брал плату умеренную, а кто посмазливей, обслуживал бесплатно. Этим он тоже отличался от равнодушного к женской красоте Чугуева.

Проживал Кабанов на верхнем конце Сядемки. Крытые железом хоромы его, сложенные из пронумерованных, вывезенных из лесных мест бревен, стояли неподалеку от дома Тихомирова. Надворье обнесено тесом. Хозяйство порядочное: лошадь, две коровы, овцы, пашни три десятины и сад. И главное — кузница. Как Кабанов исхитрялся управляться со всем этим добром, для инспекторов, наезжающих из района, было загадкой. Батраков он не нанимал, а кроме жены, полноценных помощников у него не было. Сам Гордей знал только свою кузницу да иногда ради удовольствия разминался в саду. Сын Генька бегал в школу, а дочке только-только минуло шесть лет. И тем не менее скот обеспечен кормами чуть не до Петрова дня, сад — лучший в Сядемке, и три десятины приносили такой же урожай, какой у других пять. Вавкин, бывало, сомневался:

— Да три ли у тебя десятины, Гордей Николаич? Не больше?

— Кто их знает, — смешком отвечал Гордей. — Мерили Сидор да Влас, а веревка оборвалась.

Словом, Кабанов слыл в Сядемке не только первым кузнецом, но и образцовым хозяином. Жена, как и должно быть у такого мужика, была сытая: сама в корне, две ляжки в пристяжке. Но, какая бы она ни была, трех десятин одной не выдюжить. Так в чем же заключался секрет процветающего хозяйства Кабанова?

В те времена крестьяне в массе своей не мешали природе и доверяли ей, а в природе понимали все то, что живет и дышит, всякую живность и растительность. С малых лет различали нрав разных деревьев — твердых, упрямых, свиловатых и податливых, знали, что баклуши для ложек надо колоть из ольхи, дуги гнуть из ивушки, корзины плести из тальника-одногодка, лапти — из липового лыка, хоромы рубить из смолистой сосны-царевны, а для хомутов выворачивать кленовый пень. Лес для крестьянина был даровым универмагом. Там он собирал землянику, гонобобель, малину, брал грибы, дикий мед, смолу, березовый сок, драл лыко, рвал лечебную траву, собирал хворост, рубил слеги, оглобли и навильники.

Тогдашнего крестьянина без топора представить так же трудно, как без сохи и без косы. Даже сядемцы, проживающие в пятидесяти верстах от леса, умели рубить углы в лапу.

А вот отношения с металлом у крестьянина складывались хуже. Металл, который выкапывали, как покойника, из недр земных, был неживой, холодный и упрямый. Немая железная чурка таила в себе что-то недоброе. Крестьяне, конечно, не обходились без топоров, без кос и серпов, но разницу между сталью, железом и чугуном представляли смутно. Литовкой махали все — и мужчины, и женщины, и ребята, — а отбивать жало брался не каждый. А если ломалась железная мелочь, наступала беда. За пустяковой задвижкой, крючком, чекой, за малым гвоздиком приходилось трястись за тридевять земель. А что делать, если болт на плуге сорвало или конь захромал — подкова отстала?

Потому-то испокон века деревенские кузнецы пользовались особым почтением.

Без кузнеца в крестьянском хозяйстве не обойтись. Эту истину Гордей Николаевич быстро усвоил и умело использовал. Бывало, бежит тетка в обнимку с самоваром, ревет. Кран потек. Гордей Николаевич ее на скамеечку усадит, утешит прибауточкой. Погремит железом в темноте кузницы, поколдует минут десять и выносит самовар — целенький, новенький.

— Ступай, касатка, грей хозяину кипяток. Шибче любить будет.

За чрезвычайные аварии Гордей платы не брал. Тут в полную силу проявляется один из краеугольных заветов крестьянского уклада: плата добром за добро. Благодарных, не отплативших кузнецу за срочную услугу, накапливалось к осени в одной Сядемке половина дворов. А к Гордею и с других деревень прибегали. Недаром кузница почти что на большаке. Не заплатили, ушли — Гордей ни чуточки не волнуется. По неписаному закону, чем дольше не платишь, тем щедрей придется благодарить благодетеля кузнеца впоследствии. Вот он и таится у кузницы, осени дожидается. У мужиков-то вообще с деньгами туго, а к весне тем более. Налоги, облигации, долги нападают со всех сторон. А Гордею того и надо. Еще одну мудрость учел: с копейкой мужичок жмется, а труд свой считает ни за что, отдает почти даром. И в самое горячее время, в сенокос, ни один не отказывает в его просьбах: бабы чуть свет гонят мальчишек в кузню мехи качать, девчонок — грядки кузнецу полоть.