— Всю обедню спортит… — бубнил Гордей Николаевич. — Ребят пуще всего опасайся… Все видят, все слышат…

Гордей Николаевич ругался. Петр оправдывался. А Митя понял, что для этих двух мужиков он не просто убежавший из дома мальчишка, а чужак, которого следует опасаться. А коли так, можно и покапризничать.

— Не хотите, не надо, — сказал он громко. — Я пошел.

— Обожди, — Гордей Николаич рысцой подбежал к нему, — не торопись… Давай так порешим: на жительство я тебя приму с уговором. На неделю в чулан запру. Понял? Тебя батька искать будет. Неделю отсидишь, тогда выпущу.

— А если он через неделю найдет?

— Тогда поздно будет, — хмыкнул Петр.

Гордей Николаевич досадно сплюнул.

— Отрежут тебе язык, Петр. Помяни мое слово…

— Хорошо, — подумав, степенно согласился Митя. — Поживу в чулане. — Ему нравилось, что наконец-то с ним заговорили серьезно, по-взрослому. — Кормить будете?

— Как же! Пост кончился. Харч от пуза. Как хозяину, так и тебе. По рукам?

— По рукам!

— Вот и ладно, — сказал Гордей Николаевич. — Теперь будем двое вкруг наковальни кадриль плясать.

— Научусь ковать, тогда расплатимся.

— Об этом и поминать нечего… Парнишка надежный!

Митя собрался продолжить умный разговор, но слова замерли на его устах. К нему приближалась, почти бежала Катерина.

— Вот он где! — запричитала она и тревожно и радостно. — А я все ноги избегала! — Она выхватила у Мити мешок. — Так и есть. Рубаха! Тикать вздумал?

— Во-первых, не тикать, — начал Митя солидно, — а во-вторых…

— А во-вторых, — подхватила Катерина, — сейчас отец скинет с тебя портки и вавахнет по заднице! А ну домой!

— А во-вторых, я не обязан всяким… — продолжал Митя, глядя на нее ненавистно.

— Каким таким всяким?

— Сами знаете, каким.

— Ах ты, шпингалет! — Катерина замахнулась, но вдруг отвернулась и быстро пошла прочь.

— Заревела, — объявил Петр.

На момент перед Митей промелькнула серая шляпа с опущенными полями. Его вдруг ударило, что Катерина Васильевна чем-то похожа на мать, Клашу. У Катерины Васильевны другой рост, другой голос, а все-таки, все-таки…

— Мама! — вскрикнул он и бросился вслед за Катериной.

— Один? — спросил Петр, входя к Макуну. Макун кивнул. Петр положил на скамью тщательно увязанный навощенной бечевкой и припечатанный сургучом сверток. Осмотрелся. Был он, как обычно, выпивши.

На столе среди груды барахла лежал на пупырчатой тарелке соленый огурец. Макун готовился к полднику.

— К восьми вечера отнесешь Кузьмичу, — Петр кивнул на сверток, — и принесешь сто пятьдесят рублей. На твою долю двадцать.

Макун неприязненно посмотрел на упаковку.

— Двадцать? Чего больно много?

— За верную службу. Следующий раз еще добавим.

— И долго еще к твоему Кузьмичу шляться?

— Пока лапти не сносишь. Огурец сам солил? Можно?

— Бери.

— Нынче товар уемистый. Зараз доскачешь… — Петр, наклонившись, откусил мокрый огурец. — Ну и мастер же ты, Макун. И трактор водить можешь, и стряпать.

— Нужда учит. Чегой-то товар у тебя этот раз тяжелый, — проговорил Макун. — Железо. И прошлый раз железо носил. Давай, Петька, начистоту. Чего там у тебя, оружие?

— Да ты что! Коли тебя с оружием поймают, так и мне каюк. Дерьмовый подсвечник буржуйский, и больше там ничего. Гад буду! Желаешь, пощупай… Чего морду воротишь?

— И за подсвечник полторы сотни дают? В сельпе — от силы трешка.

— Так там промтоварный подсвечник. А здесь дворянский.

— Откуда он у тебя?

— Мы как подрядились? Ты носишь Кузьмичу, получаешь червонцы и не задаешь вопросов.

— Давай, Петька, так: эту штуку снесу, а больше способствовать не стану. Ищи другого.

— Другого искать время уйдет. Хозяин у нас сурьезный. Еще три-четыре носки, и мы тебя ослобоним. Бери тридцатку, коли совесть позволяет. Делов-то!

— Не надо мне твоей тридцатки. Боюсь. Как бы не заметили. Надысь у меня обыск состоялся.

— Обыск? Да чего у тебя искать?

— Кто их знает. Чего-то искали, коли из района прибыли. Все углы перешарили. Велели сундучишко отомкнуть. А там, в нутре, рядом с моей марухой цесаревич прилеплен. В гусарском мундире… Ну, думаю, заметут! А нет. Поворошили и уехали.