— Предупрежу — так не поедет.

— А если его убьют?

— Многих убивают. Того, другого… Хватит уже.

— Но об этом ты плакать не будешь.

— Может, и поплачу, — князь болезненно ухмыльнулся. — Мне главное с разбойниками покончить.

— Ясно, — медленно проговорил Стократ.

Князь сказал правду, но не всю. Стократ еще не знал, надо ли в этом деле обнажать спрятанное и узнавать потаенное. Некоторые тайны нельзя не раскрыть. Иные — лучше не трогать.

— Я… — князь кашлянул, — за душегубов… награду назначу.

— За наградой возвращаться не буду. Может, пришлю кого-нибудь.

— И деньги тебе не нужны? — князь прищурился. — Хотя правду говорят: зачем колдуну деньги…

— Низачем, — легко согласился Стократ.

— Завтра пойду туда, а если что случится — ты узнаешь.

Гуляки разошлись рано: сам торговец Сходня поднялся из-за стола первым. Завтра спозаранку ему предстояло отправляться по делам за Горную Стрелку, через перевал. Впрочем, Сходня всегда вставал рано, и его домашние поднимались раньше всех в поселке, и торговец любил прихвастнуть в разговоре: вот отчего я богатею, я усердием и трудом богатею, а кто ленится — тот сам себе древесная лягуха.

— Всем в постель! — объявил Сходня, с грохотом отодвигая тяжелый стул. — Мой младший сын теперь единственный ученик мастера и работать должен, как тягловый скот!

Неизвестно, что подумал Плюшка в ответ на эти слова, но очень скоро таверна опустела. Шмель, весь вечер пролежавший на своем тюфяке в углу кухни, тихонько встал, чтобы сжевать кусок хлеба: от огорчения ему хотелось есть больше обычного, и во вкусе ржаной горбушки мерещился горький упрек.

Поначалу он хотел оставить в таверне все склянки и бутылочки, крошки снадобий и подушечки с ингредиентами, которые перешли к нему за восемь месяцев учебы, но оказалось невыносимо жалко расставаться с сокровищами. Вот сито для просеивания порошков, вот каменный флакон, старинный, с неразборчивым рисунком на гладком боку, вот ожерелье из смоляных шариков, нанизанных на нитку. Шмель разглядывал их, откладывал и снова брал в руки, совал в мешок и вытаскивал наружу.

Уже Тина закончила прибирать, вытерла посуду и погасила светильники. Уже стояла за окнами глухая ночь, догорел огонь в очаге, а Шмель все сидел на краю лавки, поставив свечку в стенную нишу, и пытался решить, какие из сокровищ можно взять, а какие придется навсегда оставить.

Потом залаяли собаки и сразу угомонились. Тихонько открылась входная дверь. Вошел кто-то высокий и большой, но странно бесшумный, как ночной зверь. Казалось, он и сапогами-то ступал нарочно громче, чтобы в таверне не подумали, что он крадется.

Сбежала по лестнице Тина. Привалившись спиной к стене, Шмель слышал их разговор.

— Что же ты так поздно? Я ждала…

— Завтра на рассвете ухожу.

— Завтра?! Ты же хотел остаться… еще хотя бы на денек…

Ее шепот и всхлипывания удалились вверх по лестнице. Шмель понял, что у него слипаются глаза.

Тогда он собрал все подарки мастера в свой заплечный мешок, поставил его у тюфяка на полу — и заснул.

Ему снился котел с кипящим на огне варевом. Шмель зачерпывал из котла серебряной ложкой на деревянной ручке и подносил к губам; вкус растекался во рту, как заря под небесами: это был длинный рассказ о замечательной жизни и славной смерти, рассказ с картинками, которые возникали и складывались будто сами по себе.

Во сне Шмель мечтал никогда не забыть этот вкус, навсегда сохранить и пересказать людям, но его уже трясли за плечо, и сон ускользал, а вместе с ним ускользнул и вкус.

Над ним нависало лицо Тины, бледное, помятое, с красными глазами:

— Вставай, дурачок… Стократ на перевал выезжает, так иди с ним — что тебе на дороге одному делать? Вставай скорее!

Она сунула ему хлеб, завернутый в тряпицу.

На улице было сыро и зябко, Шмель сразу же затрясся, застучал зубами от холода. Человек с мечом у пояса вывел из-под навеса свою лошадь, уже оседланную, а Тина подтолкнула Шмеля вперед:

— Вот, с ним поедешь, я хоть спокойна буду…

Шмель растерялся. Он сторонился незнакомцев. До десяти лет отец запрещал ему разговаривать с чужими — вообще, как если бы мальчик был немой.

— Я сам!

— Да вместе же легче! Мало ли, в горах ногу подвернешь, и что? Звери там… Даже купцы караванами ходят!

— Да на что я сдался зверям? — Шмель попятился. — Я не купец, я сам сюда пришел, сам обратно дойду…

— Ноги сотрешь о камень, — тихо сказал приезжий, поймав его взгляд.

Шмель странно успокоился. Никогда прежде ему не доводилось быть таким равнодушным.

— Ноги сотру о камень, — повторил он шепотом.

Приезжий взял его под мышки и подсадил на лошадь. Никто не подсаживал Шмеля с тех пор, как ему минуло шесть — повсюду забирался сам.

— Прощай, Тина, — тихо сказал приезжий.

И, больше не слушая ее, вывел лошадь за ворота.

Первым желанием Стократа было отговорить мальчишку от сегодняшнего похода на перевал: там, где должны были встретиться купец, Стократ и разбойники, мальчишка явно оказался бы лишним.