Он впервые в жизни увидел старого человека, когда оружейник, умирающий от дряхлости, пришел откуда-то — и едва не рухнул в дверях приюта. Глаза у старика были мутные и, пожалуй, почти слепые. Он оглядел настороженных сирот и отдал зачехленный сверток злому мальчику, не умеющему думать.

И вот тогда начались мысли.

Стократ ушел из приюта в пятнадцать лет. Без гроша: единственным его достоянием был меч, он же был единственным учителем и другом.

Голодный мальчишка бродил по дорогам, сперва бесцельно, потом тоже бесцельно, но уже сознавая это, пребывая в не-цельности, как в полете. Он много думал о людях: иногда один подпасок, встреченный на рассвете, давал ему пищу для размышлений до самого вечера. Он научился читать незаметно для себя и даже купил и прочел несколько книг, но истории, рассказанные в них, показались слишком сухими и вымышленными в сравнении с тем, что он видел и о чем думал. Вот, например, некие разбойники молча делят награбленное и расходятся в разные стороны. Откуда Стократу известно, о чем они мечтают? Какими словами убаюкивают совесть?

Стократ выплюнул изжеванную травинку, сорвал следующую и поразился ее терпкому вкусу. Вкус… что он означает? О чем, кроме зелени и лета, может рассказать эта терпкая кашица?

Вчера он потратил несколько часов на прогулку к маяку — так называли чашу со смолой, где лесовики, когда желали о чем-то сказать соседям, разводили огонь. Дозорный приносил князю флакончик с посланием. Мастер-языковед, заранее предупрежденный, полоскал рот особо чистой водой и клал сообщение на язык. И после долгого величественного молчания изрекал пожелание, или вопрос, или сообщение.

Стократ так четко воображал себе эту сцену, как если бы сам много раз был ее свидетелем. Вчера он постоял у потушенного маяка, но дальше в лес не пошел: там явно кто-то был и дежурил, возможно, с луком в руках, и дорогу устилала такая трескучая хвоя, что, пожалуй, в идущего по ней мог попасть и совершенно слепой стрелок…

Будто в ответ его мыслям треснула веточка под чьей-то ногой. Стократ насторожился. Не рановато ли?

Самое время. Три человека, один из них очень тяжелый, молча занимали места на той стороне ущелья. Охотники.

Он прижал ухо к земле; и жертвы были совсем рядом. Те самые лошади с парой всадников и поклажей…

И один пешеход. Легконогий. Легкий.

Подросток.

Шмель шагал и печально гордился собой. О каменной тропе, соединяющей два витка дороги, рассказал ему еще в Макухе молодой погонщик, часто сопровождавший купцов в пути через горы. Закончив хвастливый рассказ, как он, бывало, обгонял конных перед самым перевалом и до смерти удивлял их, появляясь впереди, парень потребовал от Шмеля клятвы, что сам он этой дорогой пользоваться не будет: слишком опасно. Но Шмель резонно заметил, что ничего обещать не обязан: погонщика за язык не тянули, а безопасность Шмеля — Шмелева личная забота.

Он и не собирался пробовать эту тропу. День уходил, солнце склонялось, усталость тянула к земле, но впереди еще было возвращение, и предстояло объяснить родителям, почему он так и не стал уважаемым человеком. Всякий раз, когда Шмель об этом думал, его ноги шагали медленнее, и он желал, чтобы пути не было конца. Но приметой скрытой тропе служил белый камень на обочине, и, увидев камень, Шмель вспомнил рассказ погонщика и захотел только глянуть: существует «скорая» тропа или это вранье?

А через миг оказалось, что по тайной тропе можно только подниматься. Спускаться нельзя, если тебе дорога шея; обмирая от ужаса и проклиная себя за глупость, Шмель лез и лез вверх. «Если я свалюсь, — думал он, — пузырьки и склянки в мешке разобьются и все мои вкусы пропадут зря… И „большой“, и „уметь“, и все прочее, включая „касаться“ и „любить“.

Несколько раз он в самом деле чуть не сорвался. Выдохся, покрылся потом и царапинами, отчаялся — и вдруг выбрался на ровное место. Это был другой виток дороги, погонщик не соврал, и Шмель оставил позади торговца Сходню вместе с его товаром…

Не успел он отдышаться, как и на дороге послышался топот копыт. Сходня и погонщик выехали из-за поворота и резко придержали лошадей:

— Эй! Кто такой?

Купец схватился было за оружие. Присмотревшись, опустил руку:

— Ты?! Как здесь оказался?!

Шмель растерялся.

— Я? По тропе…

— По какой тропе, ты, признавайся?

Они обступили парня с двух сторон. Сходня вытащил нагайку:

— С кем ты водишься? Кто тебя привез? Кто тут еще есть?!

— Никого, — пролепетал Шмель. — Я по тропе…

Погонщик соскочил с седла, закружил, высматривая что-то на обочине, и через мгновение отыскал тропу, сверху почти отвесную.

— И точно, тропа…

— И как он только шею себе не сломал?

— Да следы ведь…

— Ловкий пройдоха, — с отвращением сказал купец. — Ладно, до трактира немного осталось. Пойдешь с нами. Вот с твоим отцом и выясним, что за тропы да кто тебя им научил… Ну-ка, держись за стремя!

Он еще поиграл нагайкой, но бить мальчишку не стал. Дождался, пока погонщик взберется в седло, пока Шмель возьмется онемевшей рукой за холодное грязное стремя, — и тогда направил лошадь вперед таким скорым шагом, что Шмелю пришлось пуститься бегом.