— Передача состоится в Зеркальном зале, ровно в четыре.

Она посмотрела на часы — три пятнадцать.

— Обеспечьте, чтобы за десять минут до встречи там не было никого из посетителей и персонала. Согласны?

— Согласна.

— Да, Сара, я тут подумал про то грязное дельце в «Галактическом путешествии». Это ведь ваша идея?

Сара не ответила.

— На этот раз вы передадите диск лично. Мне кажется, так будет разумнее всего. Учитывая наше взаимопонимание.

Молчание.

— Вы поняли, Сара?

— Поняла.

— Вы войдете в зал, как обычный посетитель. Я буду ждать внутри. На этот раз — только вы одна. Уверен, мне незачем предупреждать вас об иных нежелательных гостях.

Сара ждала, прижав к щеке жесткую коробочку рации.

— Мне ведь незачем вас предупреждать?

— Да.

— Я так и думал. Но позвольте мне сказать несколько слов напоследок. В эссе «Душа человека при социализме» Оскар Уайльд говорил, что любое произведение искусства, созданное с надеждой на прибыль, таит в себе опасность. Отчасти я с ним не согласен. Видите ли, я сделал Утопию своим произведением искусства. И я намерен получить прибыль, и притом немалую. Но оно действительно станет опасным для любого, кто окажется у меня на пути. Порой искусство может быть ужасным в своей красоте, Сара. Не забывайте об этом.

Сара с трудом перевела дыхание.

— С нетерпением жду нашей новой встречи.

По мере того как шло время и безоблачное голубое небо над пустыней Невады начало бледнеть, предвещая наступление вечера, толпа в шестьдесят шесть тысяч человек, гуляющих по бульварам Утопии, достигла того состояния, которое психологи парка называли «выдержанным». Первоначальное возбуждение прошло, и оживление несколько спало. Усталые родители искали временного убежища в ресторанах, на представлениях или шоу вроде «Зачарованного принца», где можно было расслабиться в удобных креслах. Небольшой процент посетителей, не желавших ждать на парковках перед самым закрытием, уже направлялись в сторону Ядра и монорельса, поезда которого ходили несколько чаще обычного. Впрочем, подавляющее большинство оставалось в парке, предпочитая еще раз вернуться на полюбившийся аттракцион или посетить Мир, в котором они еще не побывали, рассчитывая свое время до половины девятого. Именно тогда начиналось самое красочное зрелище Утопии — четыре одновременных шоу синхронизированных с помощью компьютеров в каждом из четырех Миров фейерверков, ярко вспыхивающих под темным пологом купола. За ними следовала еще более впечатляющая картина — салюты взмывали высоко над куполом за его пределами, даря прощальный подарок посетителям, покидающим Утопию и спешащим в сторону Вегаса или Рино.

Но в очередях к русским горкам и аттракционам со свободным падением дневное затишье почти не ощущалось. Вокруг главных аттракционов, таких как «Сфера Шварцшильда» или «Шпиль дракона», продолжали толпиться люди и царила такая же, как всегда, атмосфера возбужденного веселья.

Особенно это было заметно у входа в самый известный аттракцион Дощатых Тротуаров, «Машину криков». Все знали, что «Машина» — реконструкция разновидности русских горок, ставшей знаменитой на Кони-Айленде в двадцатые годы. Внешне она полностью имитировала аттракцион с ярмарки тех времен — обширный лес из столбов и балок, которым мастера иллюзий парка придали опасно ветхий вид. При одном лишь виде ее почти вертикальных спусков и крутых поворотов многие посетители предпочитали выбрать себе более спокойное развлечение.

Эффект «Машины», как и всех русских горок, заключался скорее в психологии, чем в ее конструкции. На самом деле она представляла собой трубчатую стальную трассу, тщательно замаскированную под традиционную деревянную горку, что позволяло реализовать более резкие заносы и крутые повороты, а также больше моментов отрицательной силы тяжести, когда пассажиров действительно приподнимало на сиденьях. Сложная оболочка из древесины, с другой стороны, усиливала эффект деревянных горок — столбы и балки, проносящиеся всего в нескольких футах от пассажиров, вызывали иллюзию в несколько раз большей скорости, чем реальные пятьдесят миль в час. Проектировщики аттракциона преднамеренно усилили ощущение страха, поместив у входа несвойственные Утопии предупреждения об опасном воздействии перегрузок на поворотах и посадив на выходе медсестру. Неудивительно, что футболки с надписью «Я выжил на „Машине“», продававшиеся только в Дощатых Тротуарах, стали самым популярным сувениром в парке.

По настоянию Эрика Найтингейла «Машина криков» должна была обладать самым высоким первым спуском — двести девяносто футов — из всех русских горок к западу от Миссисипи. В результате возникла проблема — на такой высоте вершина подъема оказывалась слишком близко к куполу, разрушая искусственную перспективу. Инженеры решили ее, построив аттракцион таким образом, что крайняя точка первого спуска находилась ниже «уровня земли». Часть уровней «А» и «В» под Дощатыми Тротуарами вырезали, и на их месте проложили рельсы «Машины». После подъема на первую вершину пассажиры «Машины криков» устремлялись почти вертикально вниз, попадая в конце спуска в полностью темный туннель. Трасса затем резко уходила вверх, вновь вынося на свет морщившихся от троекратной перегрузки пассажиров, так и не понявших, что в течение нескольких секунд они на самом деле ехали под парком.

Впрочем, это решение создало новую проблему. Грохот тележек, проносящихся с интервалом в одну минуту, был столь оглушительным, что никто из сотрудников Утопии, работавших в Подземелье, не желал находиться поблизости от ближайших к рельсам частей уровней «А» и «В».

Инженеры снова нашли выход.

Во время строительства Утопии подземные уровни были опутаны множеством проводов — «Справочник экскурсовода» утверждал, что за кулисами здесь больше проводки, чем в двух Пентагонах или в городе Спрингфилд, штат Иллинойс. Проектировщики решили использовать безлюдную территорию вокруг углубления в рельсах как место, куда сходилась бы вся внутренняя проводка Утопии, назвав его Узлом. Углубление окружили двойными звуконепроницаемыми стенами. За ними, в узкой камере высотой в сорок футов, находилась центральная нервная система Утопии. По стенам ее тянулись бесконечные потоки кабелей — коаксиальных, сетевых, оптоволоконных, цифровых, — перемежавшихся разъемами и электрическими контактами. Весь Узел был полностью автономен и не требовал обслуживания, кроме месячного профилактического осмотра. В итоге он оказался безлюдной зоной, где не было никого, кроме единственного робота-уборщика.

Но сегодня у него появилась компания.

В углу Узла сидел на складном стуле человек в синем комбинезоне электрика Утопии, прислонившись спиной к большому ящику, привязанному к красной ручной тележке. Внутри открытого ящика находился мощный мини-компьютер, диагностические лампочки на передней панели которого ярко светились в полумраке помещения. Десять кабелей различной толщины шли от компьютера к ближайшей стене, где они крепились с помощью зажимов к линиям связи и передачи данных. На коленях у мужчины лежала клавиатура, а на полу перед ним стояли два маленьких монитора с плоскими экранами. Он что-то печатал, переводя взгляд с одного экрана на другой. Рядом со складным стулом валялась куча мусора — смятые салфетки, запятнанные арахисовым маслом и желе, пустые упаковки от сосисок, помятая банка из-под черри-колы.