– Надо пощупать стенку, где дверь, может, косяк можно расковырять и протиснуться! – изобрел талантливый ход Чарли, но, судя по отсутствию топанья, сам щупать стенку не устремился.

– Или давайте постреляем из Мейсонова ружья, – внесла предложение Айрин. – Нашумим, а то и стенку раздолбаем.

Глупая идея насчет ружья. Знал бы прикуп – жаканами бы запасся, а картечным рикошетом только самих побьет.

– Куда вас несет-то? – подивился Мик. – Воздух вроде поступает нормально. Жратва и то есть. Ну как проковыряем дырку – дальше что? Мейсон и рад будет на мне прокатиться, только вы учтите, что в таком раскладе мы теряем две – его и мою – боевые единицы, и остаетесь у нас в резерве только вы двое. То есть сколько это? Порядка минус восьми?

– А в глаз? – свирепо вскинулась Айрин.

– Станет минус четырнадцать, – миролюбиво отрезал фон.

И меня никто не спросил, а меж тем я не люблю на нем ездить. У него очень тряская рысь и сложности с выбором пути, через что всякая его поклажа страдает от встречных веток, выступов и как бы не чего похуже. Учитывая, что таскает он меня только в случаях, когда мне и так уже хреново донельзя, с этим приходится мириться, но радоваться этому обстоятельству я так и не научился. Правда, есть оказии и похуже – например, необходимость самому тащить его неподъемную тушу. Где-то через пару сотен ярдов начинаешь реально подыхать, а еще через сотню разбирает истерический гогот – ну настолько нелепым себе кажешься, кантуя эту колоду, что дешевле остановиться и отбиться от любых последствий.

– Мейсон, ты вообще живой? – полюбопытствовала Айрин и, видимо, воспользовалась возможностью безнаказанно дать мне по морде, потому как безвольная моя голова закачалась из стороны в сторону. – Микки, мне чего-то страшновато… он не хамит и даже сиськи не откомментировал.

Ну ты это, покажи поближе, наклонись пониже… фиг там чего откомментируешь, когда башка крутится, что твой флюгер.

– Ты его лупи посильнее, чтоб уж точно хамить зарекся, – благостно откликнулся Мик. – Я, конечно, никаким местом не доктор, но в таком состоянии его видеть доводилось не раз. Будет как новенький… надо только найти крупную неприятность, чтобы стало ясно, что нам всем пиндык. Тут-то он и вскочит, и кааак…

Не дождетесь, сволочи. Вскочу и кааак – но уже после того, как за вас сей пиндык распишется. А то и не вскочу еще… Мне начало, знаете ли, нравиться. Лежишь себе, безболезный и беззаботный, – не об этом ли во все времена мечтали соискатели просветления, зачастую от него отделяемые то болью в дуплистом зубе, то несварением деликатного желудка?

Айрин прекратила болтать моей безответной головой и вообще устранилась из поля зрения. Осталось любоваться только выбоиной в стене, аккурат по моей богатырской фактуре. Позитивность мышления – наше все. Вот докопаются спустя много лет какие-нибудь фанатичные археологи до данного следа в камне и голосить станут, что, мол, как измельчал с той поры народ… а были герои – в стенах отпечатывались. Вот голову зря, пожалуй, убрал от столкновения – войду в историю безголовым мутантом. Может, попросить Мика туда ногой поколотить, выдолбить приличествующую нишу? Ну да, этот такое выбьет, что конский череп поместится.

Вместо Айрин пришел Чарли и нахально попихал меня тапочком. Вот это уже похоже на тот пиндык, который грозит поднять с одра поверженное величие. Не знаю, удалось ли мне от возмущения чем-то шевельнуть, или у Барнета обострилась интуиция, но он ойкнул и убыл за край экрана с завидной скоростью. Ничего-ничего, у меня память хорошая.

– Вот будет штука, если это силовое поле, или как его там, комнату целиком окружает, – рассудил Мик, не прерывая чавканья. – Тогда отсюда вообще никак не выйти будет, особенно без глубокого знания местных технологий. Стрельбой, судя по обстоятельствам, тут давно уже никого не удивишь, а шуметь как-то иначе мы и не умеем… ты умеешь шуметь иначе, Мейсон?

Нашел кого спросить. Зачем мне иначе? Я как раз эксперт по шуму стрелятельному. Могу, конечно, еще взорвать что-нибудь… если есть это что-нибудь, что не прочь взорваться. А тут не вижу ничего особо подходящего. Да и самих нас в закрытом объеме охреначит так, что потом без совка и веника сюда лучше будет не соваться. И как-то еще поведет себя взрывная волна, столкнувшись с этим силовым полем. И… и, главное, я где-то упустил корень проблемы – зачем, собственно, шуметь? Тут кто-то ожидает обнаружить толпы дружелюбно настроенных особей, которые и дверь отопрут, и пива дадут на запивку?

– Мейсон, по-моему, вовсе всячески шуметь разучился, – подытожил Мик. – Это мне совсем не нравится… когда он тихий, за ним не уследишь. Надо его как-то это… оклемать, что ли. Или хотя бы…

Картинка стремительно изменилась: меня поволокло вверх, пока голова не оказалась на обычном уровне; подержало так и обрушило несколько вниз. Хлоп, хлоп – и вот я, видимо, сижу на придвинутом к стене сиденье, откинувшись на оную стену спиной. Мик аккуратно зафиксировал меня в этой идеологически выверенной позе, критически осмотрел и сделал попытку соорудить из меня копию роденовского мыслителя, но тут я наконец ощутил некоторые послабления в горле и сказал ему тихо и невнятно, но содержательно. Фон с уважением поежился и оставил творчество до более благоприятного момента.

– Давайте кричать Элу, что Мейсон убился! – выдала очередную идею Айрин. – Он прибежит, сунется к Мейсону, тут мы его фигак! Битой.

– А дальше-то что? – откликнулся Мик с прежним благодушием.

– Ну… а дальше… Тогда так, подождем, пока он Мейсона оклемает, и тогда уже…

– Фигак битой, ага. А дальше-то что?

– А дальше пускай Мейсон думает, он как раз будет в порядке.

– О! Мейсон, как тебе такой план?

Я честно ответил, как мне такой план – примерно в тех же выражениях, которыми только что отделывался от нежданного скульптора. Вот те на – так шарахнуло, что забыл все слова, кроме неприличных. То есть в голове их еще много и разных, а вот на выходе они очень однообразно трансформируются.