— У них тут большая точка, хороший героин. Приехали, сбросили, уехали. Это вообще Брайана территория, но он типа не интересуется. Ронни Гуд тоже вдруг в отпуск собрался. Ты понимаешь, что получается? Являются к нам, беспорядки, как ты говоришь, устраивают, детей наших на иглу сажают, а потом смылись — и все. Детей защитить некому, честь района — псу под хвост.

Как я понял, у него была какая-то фишка насчет чести и порядка в районе.

— Один твой Винни, значит, вступился?

— Нет. Врать не буду. Он туда сдуру полез, халявы захотелось. Вот они его для примера и…

Рамиз присвистнул. То есть мне так показалось: мы всю дорогу орали, но свиста я не услышал. Видимо, это было негромко. Может, решил приемчик на вооружение взять. Хлебнул бакарди. Пацаны его тоже хлебнули и сделали вид, что думают.

— А что я с этого буду иметь?

— Два момента. Во-первых, я тебе дело подкину — хорошие деньги. Очень даже хорошие.

Молчит.

— Во-вторых, честь сохранишь. Если ты сейчас район вычистишь, ты тут хозяином будешь, с тобой никто и близко не сравнится. И на улице порядок наведешь — хоть за детей, за семью волноваться не будешь.

Сидит молча. Я понимал, что про «во-первых» распространяться нельзя, а то он меня пошлет. Надо было как-то вытянуть из него обещание. Тут главное было «во-вторых». Без денег, конечно, он бы ничего делать не стал, но основное была честь.

Он допил бакарди и встал. Смотрю — к нему уже какая-то блондинка идет, грудью колыхает. Это у него, значит, следующее по плану.

Он мне кричит:

— Во вторник в девять встречаемся в «Стандарте». Я подумаю, скажу, что решил. Идет?

— Идет. — Я весь из себя серьезный: типа честь района на кону. — Я тебе должен.

— Ты мне ничего не должен, кроме литра бензина. Я еще ничего не решил, во-первых, а во-вторых, если решу, все равно ты мне ничего не должен. Если надумаю — займусь. Дело это, про которое ты говорил, — там все точно?

— Верняк.

Тут он ушел с блондинкой, а я остался думать, где теперь найти ему обещанное дело.

Это еще не самая плохая тюрьма. На севере такое творится, что у нас тут по сравнению — салон красоты. Но все равно весь день в стенку смотреть — спятишь. Надо как-то выживать.

Хуже всего, когда оставляют на доследование. В некоторых тюрьмах двадцать три часа в сутки сидишь в камере. Плюс еще не знаешь, осудят тебя или нет и какой срок дадут. От этого еще поганей. Если на доследовании, то лучше всего, когда в тюрьме забастовка. В тюрьму не принимают, и тебя сажают в камеру при участке. Тогда хорошо: всю ночь телек смотришь, пиццу тебе заказывают. Но это, конечно, где как, в Гримсби, например, они и слова такого не знают.

После суда — либо в Вэндсворт, либо в Пентонвилл, и опять сидишь. В Пентонвилле еще нормально, а в Вэндсворте с тобой как с подонком обращаются. Даже посетителям хамят. Работы никакой, только если уж ты какой-нибудь шеф-повар или начальству зад лижешь, а так опять сиди и смотри в стенку. Хорошо хоть дурь есть. Раньше с этим делом лучше всего было в Брикстоне: все на доследовании, каждый день посетители, дым стоит — по коридору не пройдешь. Теперь в Вэндсворте и Пентонвилле тоже на доследование сажают, так что все нормально. Крэка тут больше, чем на улице. Я лично не употребляю, а все равно: часто надышишься — голова тяжелая. Но надо сказать, трава здесь сейчас неплохая.

Потом опять же пьянка по выходным. Не так, конечно, как в Лартине или в Паркхерсте, — где с большими сроками сидят, там народ отрывается будь здоров, — но, в общем, нормально. Правда, надо осторожно: от самопала иногда ослепнуть можно, но мне лично от обычной выпивки хуже бывало. Старые зеки говорят, раньше самогон делали в бачках и помойных ведрах. Кошмар. Теперь всегда можно достать дурь, поэтому самогон пьют, только если он по-человечески сделан. Дрожжи можно на кухне достать. Вообще, все, что надо, достать можно, кроме хмеля. Жаль, конечно: с хмелем крепче получается, но в тюрьме его никак не добыть.

Как-то надо выживать.

Главное — много не думать, а то крыша съедет. Иногда человек придумает себе какую-то большую цель: скажем, никогда больше не садиться и жену не бить, или стать художником-декоратором, или ограбить казначейство. Каждую ночь об этом думает, не спит, похудел на двадцать кило, потом раз — и он уже в Брикстоне, крыло Ф, с шизофрениками тусуется. Потом вышел из тюрьмы — и все по новой. На работу не берут ни декоратором, ни вообще никем, жену в первый же день избил — ну если не в первый, так во второй точно, — потом присмотрел дело, грабанул аптеку, повязали его тут же, на выходе, и опять на нары. Так что лучше вообще не думать, все равно без толку.

Тут есть библиотека. Если очень повезет, на работу можно устроиться. Радио слушаем опять же, можно знакомиться через газету, в тупой «эрудит» играть. Спортзал два дня в неделю — хоть помоешься лишний раз. Если деньги есть, можно газеты покупать, мыло всякое, батарейки, только, когда сидишь, радости от этого все равно мало. В свободное время, когда из камеры выпускают, два раза в неделю до отбоя (то бишь до восьми вечера) — телевизор. Ничего, бывает хуже. Мне спятить не улыбается, поэтому я хожу в кружки, чтобы голова была занята. На французский хожу и на гитару. В некоторых тюрьмах сперва вгрохают дикие деньги в мастерскую или в классы, а потом выясняется: то станков нет, то учителей. У нас тут с учителями все нормально, приходишь в кружок и сорок минут ей ноги разглядываешь. Правда, гитару какой-то растаман ведет. Негры все надеются, что он им будет траву носить, но у него только искусственные стимулянты, а это вредно для мозга, поэтому многие после первого урока бросают.