Андрей слушал, не перебивая. С каждой фразой Фалеева ему всё отчетливее становилось понятным: ничего путного с этим полковником не получится…

Фалеев достал из стола заготовленный листок и протянул его Платонову:

— Ознакомьтесь с возможным вариантом.

Внимательно прочитав содержание бумаги несколько раз, Платонов возвратил листок её автору:

— Но это означает, что фактически всю работу нужно начинать с начала. Здесь сплошная автоматика, а я не считаю себя специалистом в этой области. Потом, экзамен кандидатского минимума я сдавал по теории ракетных двигателей. Значит, его тоже придется пересдавать?

— Ну, что уж вы, право, так категоричны? — усмехнулся Фалеев. — Что значит не специалист? Все мы, окончившие военные вузы, специалисты широкого профиля. И потом, это же автоматика ракетных двигателей, а не маневрового тепловоза.

Он сделал выжидательную паузу и перешел на доверительный тон:

— Вам, Андрей Семенович, особенно волноваться не следует. Весь необходимый материал уже есть. Это пара разделов моей докторской диссертации. Ваша задача — довести его до соответствующей кондиции, выполнить кой-какие расчеты на ЭВМ. Вы оформляете все это как кандидатскую диссертацию, а я, после соответствующей переработки, использую её в своей докторской. Таким образом, — он многозначительно подмигнул, — мы с вами одной работой убиваем двух зайцев. У охотников это называется «бить дублетом». Вам хорошо — кандидатские корочки в кармане, и мне хорошо — докторская и плюс без задержки звание профессора, так как буду иметь двух защищенных кандидатов наук. Один у меня защитился полгода назад. А экзамен по специальности — вообще не тема для беспокойства. Этот вопрос я беру на себя…

Платонов с неприязнью посмотрел на раскрасневшегося паркетного полковника:

— К сожалению, Константин Константинович, я не смогу принять ваше лестное предложение. Я слишком много труда вложил в свою работу, чтобы вот так разом, выбросить её в помойное ведро.

— Очень жаль, — равнодушно сказал Фалеев, — но другого варианта для вас в академии нет.

— Ну, что ж, — поднялся Платонов, — будем искать не в академии.

Вечером Андрей позвонил Дунаеву. Его сообщению об отказе сотрудничать с Фалеевым, тот не удивился:

— Я это предполагал, — сказал Михаил Иванович, — жаль, что все закончилось таким нелепым образом, — посочувствовал он, — но я уже ничем помочь вам не могу…

Всезнающий толковый словарь С.И. Ожегова объясняет понятие шок как «тяжелое расстройство функций организма вследствие физического повреждения или психического потрясения». Было ли то состояние, в котором пребывал Платонов, выйдя за ворота академии шоком или нет, сказать трудно только чувствовал он себя погано, хотя и не испытывал ни страха, ни растерянности. И как ни странно, пребывал он в этом мерзопакостном состоянии недолго и вышел из него довольно легко, не прибегая к интенсивной терапии в виде хмельного загула. Может быть, благотворными оказались в тот момент физическая и моральная закалка, которые он получил сполна в процессе своих научных мытарств. А может быть, просто в одночасье стал старше и рассудительнее.

Ведь с прагматичной точки зрения в предложении Фалеева не было ничего предосудительного. Ему, оказавшемуся неожиданно и наверняка не без чьей-то помощи во главе одной из ведущих кафедр академии, нужно срочно становиться доктором. Тут подворачивается подходящий вариант, и он предлагает брошенному на произвол судьбы и почти отвергнутому научными чиновниками соискателю поработать на себя и не без пользы для самого соискателя.

Однако, с моральной точки зрения, которую, правда, мало кто в этой ситуации брал во внимание, это был плохо скрываемый торг. Никакой науки в фалеевском варианте не было. Она в нем присутствовала лишь как некая питательная среда для быстрой карьеры амбициозного полковника. Так же, как не было в тот момент ни у кого ни малейшего желания и заинтересованности вникать в судьбу оказавшегося в нелепой ситуации Платонова. Для Фалеева он был подходящий подручный исполнитель, для остальных и того проще — неудачливый парнишка из провинции, достойный сожаления…

Это интуитивно и уловил Платонов. Перепсиховав, он неожиданно ощутил приятное чувство уважения к себе за то, что не сломался, не поддался на лакомую приманку, за то, что не изменил своей мечте…

«Ничего, — твердил он, — прорвемся! Есть главное — нужная и интересная работа. Это признают все. В том числе и Фалеев. Всё остальное вторично. Москва хоть и столица, но мир не заканчивается на Садовом кольце…»

Позвонив Веденееву и договорившись о встрече, Платонов нырнул в подземку, рухнул на сиденье подошедшего поезда и снова углубился в размышления.

Закрыв для себя московский вопрос, он представил рыхлую, всем недовольную физиономию своего начальника кафедры и его почти стопроцентно угадываемую реакцию на известие о провале в академии: «Не пора ли вам, Андрей Семенович остановиться? Сколько ж можно шарахаться из одной организации в другую? Может быть, все-таки займетесь, наконец, своими непосредственными делами, за которые, между прочим, государство вам платит немалые деньги? Не всем же, в самом деле, быть учеными? Кому-то надо и педагогический крест нести. Хороший педагог, знаете ли, не менее важен и нужен чем посредственный ученый!..»

Воспроизведя в голове этот заунывный монолог, Андрей развеселился.

— Нет, не пора! — подумал он вслух. Рядом сидевшая девушка опасливо отодвинулась от Андрея.

— Не пугайтесь, — обратился он к ней, — я не шизик. Просто сегодня меня выперли из академии, и я вспомнил этот момент.

— За что ж вас так? — поинтересовалась спутница.

— А. ни за что. Как при разводе супругов — не сошлись характерами.

— Вы с академией не сошлись или академия с вами?

— Это без разницы. Считайте, что неприязнь взаимная и расстались, как говорится, по обоюдному согласию.