Тот же самый вопрос я с тупым отчаянием повторяла и два часа спустя. Не то чтобы я действительно верила в высшие силы, просто чувствовала себя как человек на тонущем корабле, которому только и остается, что уповать на сверхъестественное. Чего я ждала от черного ночного неба? Пожалуй, действительно только кары – кары моим врагам. Накажите их кто-нибудь! Я не в состоянии этого сделать.

Илье уже пора было спать, но пока я не выплакалась до конца, я не была способна и на самые элементарные действия. Впрочем, ребенок был серьезно занят и впервые за последние два месяца с интересом проводил возле меня время: сидя на полу, он пытался собрать воедино разрозненные детали мясорубки. Эта импровизированная игрушка оказалась на редкость удачной.

Когда же вернется Антон?! Впервые за долгое время я испытывала в нем настоящую потребность: должен же кто-то залечить мои раны! Брякнувшегося лицом о землю и опухшего от слез ребенка полагается утешить – так утешь меня, любимый! Некогда любимый, все еще любимый? Не важно! Обними меня и расскажи мне сказку о том, что все пройдет, зло будет наказано, добро восторжествует и все будут жить долго и счастливо. Я опять очутилась на коварном склоне горы, и земля уходит у меня из-под ног, так подай мне руку, чтобы мы вновь заскользили бок о бок верным и надежным путем!

– Ну что у вас опять не слава Богу? – С этими словами Антон вошел на кухню. Похоже, он был весьма недоволен тем, что увидел в моем лице.

Я прорыдала ответ. Антон слушал, присев на табурет и взяв Илью на руки. Все время моего рассказа я не могла приметить на его лице следов сопереживания или гнева. Скорее, я увидела… да, я увидела презрение, смешанное с легким торжеством. И если первое чувство я еще могла объяснить, то второе понимать просто отказывалась: не мог же он радоваться моей беде?

Когда я закончила изливать душу, Антон вынес свое резюме:

– Молодцы.

Я поняла, что он хотел сказать, но, не поверив в это, переспросила:

– Молодцы?!

– Да, они тебя хорошо!..

Я даже вздрогнула: Антон всегда был довольно сдержан в лексике и «вот дьявол!» было самым сильным, что я могла от него услышать в минуты раздражения. Если ему так хотелось вместо сочувствия надо мной поиздеваться, он мог бы сказать, что меня хорошо «провели», «обули», даже на «трахнули» я скрепя сердце могла согласиться. Все, что угодно, только не эта прозвучавшая унизительная, подзаборная ругань!

Сорвать с вешалки одежду и захлопнуть за собой дверь было такой же естественной реакцией на его слова, как и отдернуть руку от горячего утюга. Я не задумывалась над тем, что я делаю, и уж тем более не задумывалась о последствиях. Было необходимо себя изолировать от нового источника боли, куда более сильной, чем предыдущая, и я это сделала. На улице, в движении (я бешеным шагом шла прочь от дома), мне стало легче. Было около десяти вечера, мимо меня постоянно проходили какие-то люди, так что страха я не испытывала. Авось за пару часов боль пройдет, и я вернусь домой. Нет, я вернусь в его дом!

Я не питала иллюзий насчет того, что Антон захочет меня догнать: этим вечером он открыто сошел с той дороги, по которой мы пытались двигаться вместе. Почему? Что я ему-то сделала? Или нелюбовь ко мне была в нем и раньше, просто сейчас она всплыла со всей очевидностью? Я стала припоминать все те случаи, когда его истинное отношение ко мне проявлялось наиболее отчетливо: он равнодушно отдал меня на съедение Марии Георгиевне, предоставил мне одной уехать домой с дня рождения, бросил под Новый год, ежедневно оставлял одну с ребенком на целый день в пустой квартире, не говоря уже о том, что было раньше… Нужны ли еще свидетельства того, что я систематически себя обманывала, считая его близким человеком?

В таких размышлениях я провела примерно час и окрепла душой настолько, что могла уже возвращаться домой. Самое страшное в человеческих отношениях – это неопределенность, а сегодняшний случай навсегда вычеркнул Антона из числа моих друзей. Следовательно, нашу совместную жизнь я могу продолжать лишь в одном режиме – сосуществования. Остановимся на этом!

Люди, проходящие мимо меня, стали редеть, и я повернула назад, стараясь держаться самых освещенных мест. Это была опять-таки осторожность, но не страх: рядом со мной шумел оживленнейший Ленинградский проспект, а я пребывала в твердой уверенности, что в людном месте вряд ли может что-то случиться. Вдоль проспекта я в конечном счете и направилась к дому, хотя это означало лишний крюк. Но этим вечером я бродила по району такими зигзагами, что еще один крюк значения не имел.

Метров двести мне пришлось пройти по тропинке между парком и проезжей частью. Сейчас, в конце марта, когда земля то замерзала, то оттаивала, там царило полное бездорожье, и я смотрела только под ноги, всецело поглощенная тем, как бы не очень запачкаться. Машины проносились параллельно со мной, и я не обратила внимания на то, что одна из них вдруг поехала очень медленно возле самой кромки дороги с той же скоростью, что и я.

– Де-евушка!

Я обернулась. Водитель с улыбкой распахивал передо мной переднюю дверь, явно приглашая сесть рядом с ним. Я ускорила шаги и через пару минут уже была на тротуаре, где встречались люди. Но машина не отставала. Водитель даже не стал захлопывать дверь, держа ее слегка прикрытой: видимо, он был уверен, что я в итоге окажусь рядом с ним.