— …посажен на «Гужевом». Экипаж РЦ арестован. Перехватчики сели там же, на «Гужевом».

Скорняков пил обжигающий губы чай небольшими глотками, стараясь быстрее освободиться от державшего его всю ночь напряжения, усилившегося за последние три четверти часа, расслабиться и побыть в тишине. Прежде чем выйти из командного пункта, он отдал распоряжение подготовить для контроля папки документирования, лепты самописцев ЭВМ, магнитофонные записи радиопереговоров с летчиками, телеграфное подтверждение посадки самолетов; знал, что из Москвы с рассветом вылетят комиссии Генерального штаба, МИДа, и поэтому готовился к докладу основательно. Конечно, его выслушают, зададут вопросы, но главное — документы объективного контроля. Уставший за ночь, он глубоко вздохнул несколько раз, но облегчения не наступало; видно, не сразу усталость покидает человека, тем более после такой ночи.

Анатолий Павлович открыл покрасневшие от бессонницы глаза в тот момент, когда в притемненную комнату вошел полковник Тужилин. Он тут же вспомнил, что оператор получил задание по проверке входившей в АСУ радиолокационной информации и теперь, видимо, прибыл для доклада.

— Слушаю вас, Николай Николаевич. — Скорняков произнес эти слова медленно, сонным голосом, не напрягаясь; по мере того как Тужилин пояснил суть вопроса, Анатолий Павлович постепенно приободрился и вскоре ощутил себя полностью работоспособным.

За много лет службы он привык довольствоваться ночью коротким отдыхом, порой, как сегодня, даже без сна, — просто покоем и тишиной командного пункта.

«О чем мы говорили? «Мозговой донор». — Посмотрел на Тужилина: осунувшееся лицо, в глазах — устоявшаяся, застарелая тоска. — Все уже на выходе, сейчас соберется с духом и заговорит. Торопиться не надо, — приказал себе Скорняков. — Мы тут вдвоем, бояться ему некого».

— Продолжим, Николай Николаевич, наш разговор. Я ставлю тот же вопрос: почему от вас не слышно предложений, интересных идей? Вы же хорошо подготовленный офицер, интересный, начитанный собеседник. — Скорняков смотрел на Тужилина в упор с близкого расстояния, отчетливо видел его серые сузившиеся зрачки.

Тужилин ждал этого разговора, готовился к нему и потому заговорил сразу, понимая, что времени у командующего мало.

— Все интересные идеи, товарищ командующий, операторы обязаны «отдавать» Лисицыну — шеф так потребовал на второй день после прибытия. Я уже не говорю о составлении бесконечного количества различных справок для Лисицына, расчетов, алгоритмов для его детища — АСУ. Тексты его выступлений в КБ, в различных комиссиях и советах при учебных заведениях — все это на наших плечах. Недавно узнали, что он докторскую диссертацию собирается готовить, так мои ребята за головы схватились. Конечно, Лисицын — человек умный. Он может, когда захочет, подготовить, разработать любое тактическое учение, самую сложную тренировку. Но у него нет времени. Все на операторах. Знаете, как меня в шутку называют? «Двужильный Тужилин». Это тоже с подачи Лисицына, его шутка.

— А вы пытались поговорить с Лисицыным, объясниться с ним? — спросил Скорняков.

— Конечно. И не раз. Он все валит на сложность эпохи. «Всем трудно, товарищ Тужилин» — вот его ответ.

— Попробую вам, Николай Николаевич, помочь. Тужилин поднялся со стула, вытянулся:

— Разрешите доложить просьбу?

— Да, пожалуйста, Николай Николаевич.

— Прошу вас, товарищ командующий, перевести меня в другой отдел. Я больше не могу… Ни выходных, ни проходных. Работаю на износ. Выдохся. По ночам не сплю…

— Подумаем. Пока работайте, Двужильный Тужилин. Выходные дни для вас буду определять лично. Вы мне такую задачу задали! Но будем решать. Вместе. Спасибо за откровенность.

После ухода Тужилина в комнате какое-то время висел запах одеколона. Видно, Тужилин перед тем, как идти сюда, побрился и протер лицо одеколоном. Что ж, Николай Николаевич — человек дисциплинированный, аккуратный. И здесь проявилась его воспитанность. Другой так бы и влетел непричесанный и небритый, а этот постеснялся. Да, человек толковый. Пять лет на одном месте. Его однокашники по академии уже далеко пошли по службе. Конечно, иметь под рукой такого оператора! Вот и держит его Лисицын рядом со своей персоной в качестве ученого секретаря. «Двужильный Тужилин». Вспомнил и улыбнулся. Придумали же. Представить трудно, чтобы начальник так использовал умственный труд подчиненного. Бывает, что и впрямь некогда засесть за доклад или выступление, приходится прибегать к помощи начальников родов войск и служб, они лучше знают свое дело, им, как говорится, и карты в руки. Но здесь — совсем другое…

Какое-то время он еще продолжал думать о Тужилине, но постепенно к нему вернулось все то, что было связано с исчезновением меток и разведчика. Что-то ведь встало на пути информации о целях? Он потер виски, лоб, промассировал шею («это улучшает кровоснабжение головы»), напряг память, «прошелся» по планшету. Нигде. Ничего. Он не услышал стука — дверь открылась необычно широко, и заметил торопливо входившего Прилепского; сразу понял — новости!

— Нашел, товарищ командующий! — Прилепский разложил на столе документы, ленты регистрирующей аппаратуры, журналы; говорил быстро, спешил, будто за ним только что гнались…

— Все ясно! Спасибо. Сомнения подтвердились…

В дверь постучали, и тут же на пороге появился Лисицын с роликами пленок, переданными по фототелеграфу снимками экранов РЛС, папками документирования ЭВМ, схемами перехватов. На красивом лице — полное спокойствие, словно ничего не случилось. Выдержка — позавидуешь, успел подумать Скорняков.

— Вот пока все, что готово, товарищ командующий, — доложил Лисицын, складывая папки и кассеты на стол. — Остальное часа через полтора-два.

Скорняков взял папку документирования ЭВМ и, придвинув настольную лампу, сел за стол; он медленно листал страницы, вчитываясь в пояснительный текст, сверяя цифры, делая заметки на полях.