В газете из Мехико был обзор дела «Детей Говорящего Креста», как его называли, но, к счастью, в отличие от местных средств массовой информации он не занимал столько места. Возможно, именно поэтому Жан Пьер принес эту газету, а не местную. Статья, которую я читала, несмотря на растущее отвращение к подобным обзорам, тоже ссылалась на волнения в Чьапас, предполагая, что между «Детьми» и сапатистами существует связь — мысль, которую я сочла весьма нелепой, учитывая, что скорее всего Алехандро и его друзья только играли в повстанцев.

Экономические новости, которые сообщала газета из Мехико, тоже были невеселые. Фондовая биржа Мехико была неустойчивой, курс шел на снижение, и царила истерия, так как почти ежедневно кто-то разорялся.

Я задумалась о Гомесе Ариасе. Как это все отразится на нем? Неустойчивость валюты не пойдет на пользу его бизнесу, который, похоже, размещается только в Мексике. Быть может, ставка на туризм из-за низкого песо сделает его отель самым прибыльным делом в списке его предприятий, хотя я ни разу не слышала о том, чтобы гостиничный бизнес становился надежным способом финансовой безопасности. Отели постоянно меняли владельцев и закрывались. Правда, званые вечера он будет устраивать при любом раскладе.

Франческа и Иза, стараясь занять себя чем-нибудь в ожидании новостей от Алехандро, принялись упаковывать вещи дона Эрнана, и я решила присоединиться к ним, чтобы не думать о своем собственном положении. Нож был спрятан в ванной комнате, там же, где и дневник, но мысль о нем жгла мне мозг, и я с нетерпением ждала, когда смогу избавиться от этого груза.

Полиция вернула костюм дона Эрнана, в котором он был найден, и мы упаковали его вместе с остальными вещами, чтобы отослать их в благотворительную организацию.

Я еще раз ощупала отвороты на брюках. На ткани все еще оставались следы пыли. Затем, когда Иза с матерью занялись уборкой платяного шкафа и ванной комнаты, я проверила карманы.

Я нашла только один предмет. На самом дне внутреннего кармана находился корешок какого-то билета. Это не был билет в кино или на аттракцион. Мне показалось, что это был автобусный или железнодорожный билет, хотя я не была в этом до конца уверена. Последние буквы — «…олид» — были единственным, что осталось от названия места назначения, если это был транспортный билет.

— Часто ли дон Эрнан выезжал за пределы Мериды? — спросила я женщин семейства Ортис самым обычным, как мне казалось, тоном.

— В последнее время не слишком часто, — ответила Франческа. — Раньше он разъезжал по всему миру. Он всегда где-то пропадал. А за последние пару лет он выезжал только для того, чтобы купить чего-нибудь для твоего магазинчика, да месяц или два тому назад он ездил в Мехико, чтобы получить какую-то награду от университета. А так он сидел дома. Иногда оставался на ночь в музее. Он засыпал в своем кабинете, а когда просыпался среди ночи, то переходил спать на диванчик в комнате персонала.

Переваривая эту информацию, я сунула корешок в карман джинсов и отправилась помогать убираться в комнате. Франческе было очень грустно, и она то и дело теряла самообладание, пока мы работали.

Позже тем днем Иза пришла ко мне и сказала:

— Ты поможешь нам убраться и в комнате доньи Хосефины? Мы хотим разделаться со всем за один раз. В больнице сказали, что она вряд ли вернется.

Я согласилась. Комната доньи Хосефины меня потрясла. Во-первых, в ней было очень темно. Жалюзи были закрыты. Иза сказала, что так было всегда. Комната походила на небольшой музей, словно из другой эпохи. Донья Хосефина привнесла несколько своих собственных предметов в обстановку комнаты: маленькое кресло с вышитыми подушками, дамский письменный столик.

Но самым поразительным был комод. Он походил на небольшое хранилище реликвий. Верх был покрыт отрезом черного бархата. На бархате рядом с маленькой серебряной детской ложечкой, серебряной чашкой и бронзовой детской туфелькой стояла очень старая, тонированная сепией фотография в серебряной рамке, на которой был запечатлен маленький мальчик, предположительно ее пропавший сын. Фотография была задрапирована черным крепом. В подсвечнике рядом с фотографией виднелись остатки свечей.

В верхнем ящике комода, завернутое в материю лежало пожелтевшее платье для крещения и капор, а также старые деревянные игрушки. Так, словно бы ребенок умер, что, насколько я знала, могло оказаться правдой. Смотреть на это было очень, очень грустно.

Пока мы убирались, Иза спросила меня, не слышала ли я о том, что кто-то пытался проникнуть в больницу, где лежала донья Хосефина. Я вспомнила полицейскую машину, которую я видела накануне ночью, но ничего не сказала.

— Кто-то бродил по коридорам и заглядывал в палаты, — сказала Иза. — Сестрам этот человек показался подозрительным, и они прогнали его. Или это сделала мать-настоятельница. Представляю, что он испытал!

На лице Франчески мелькнула тень улыбки.

Иза вычистила остальные ящики комода, в которых больше не было детских вещей, а только черные мантильи доньи Хосефины, веера, перчатки и еще то, что Изе показалось очень экстравагантным черным шелковым бельем.