И еще пани Мыльская видела: стоял там, закаменев, черный от черной воли своей истукан, и мальчик бился возле него в слезах. Люди показывали на эту пару, и пани Мыльская слышала:

— Тимош! Юрко!

И о тех, о несчастных, говорили:

— Елена — Богданова жена.

— Часовщик бочонок золота украл, бежать хотели.

Только к вечеру, помятая, растерзанная, пани Мыльская нашла свою телегу, ухнулась в нее, а вознице только рукой махнула:

— В Горобцы, Бога ради!

Едва в голове начинало светать, Богдан черпал полный ковш водки, выпивал и впадал в бесчувствие.

Три дня гетман ограждал себя от забот и затей мира, но даже в самый нетрезвый свой час он знал: его слова ждут тысячи и тысячи людей.

— Меня не пожалели, и я вас не пожалею! — ронял он тяжелые непьяные слова с пьяных губ.

На четвертый день поутру Богдан вышел к своим полковникам. В ставку приехал коринфский митрополит Иоасаф, а с ним монах Павел. Монах привез грамоту константинопольского патриарха, в которой великий пастырь благословлял гетмана, казаков на войну с врагами православия, а Иоасаф — меч, освященный на Гробе Господнем.

Хмельницкий подержал меч в руках, вернул митрополиту.

— Будь при мне хранителем сей реликвии. Да поможет нам святая сила!

Монаху Павлу гетман сказал, обращая глаза на Спасов образ:

— Клянусь Богом! Пойду на Москву и разорю пуще Литвы. Я посылаю им слезные моления от всего сердца, а они насмехаются надо мной!

Павел, проникнувшись к гетману добрым чувством, написал государю письмо, в котором просил: «Великое ваше царствие, послал бы вскоре гетману небольшую помощь ратными людьми. У него и без того войска много, но надобно, чтоб славилось имя великого вашего царствия, что он имеет помощь от вас. А если теперь помощи не пришлете, то буди ведомо вашему царствию, что будет вам война. Татары давно бы его подняли, только война ему теперь помешала».

На болотистой речке Стыри встретились две огромные армии.

Впервые за всю историю Речь Посполитая выставила войско, которое по численности не уступало казацко-татарскому, вместе со слугами оно насчитывало около трехсот тысяч человек.

Король готовился к войне, вспомнили о привилеях, розданных паном Смяровским. Не один ли из этих привилеев «сработал», когда Тимош вдруг раскрыл мошенничество, а затем любовную измену пани Елены? Казнь жены нанесла Богдану Хмельницкому тяжелейшую душевную рану перед началом военных действий.

Хмельницкий тоже позаботился о «минах». У него был тайный договор с венгерским князем Ракоци. Казачьи лазутчики должны были взбунтовать крестьян-горцев, живших в Татрах, а Ракоци обещался прийти восставшим на помощь и захватить Краков.

О крестьянском неспокойствии Ян Казимир получил известие под Берестечком. На подавление мятежа было отправлено несколько сотен жолнеров Михаила Зебржыдовского и четыре эскадрона драгун одного из Чарнецких, Мартына.

С крестьянами расправились быстро и жестоко, чтоб другим не повадно было. Ракоци вторгнуться в Польшу не посмел.

17 июня воротился из набега Стефан Чарнецкий. Пригнал несколько тысяч волов. Пленные крестьяне в один голос твердили: казачье войско отступает в глубь Украины. Сам Стефан Чарнецкий подтверждал эти показания.

Король гнаться за противником не торопился: лучше упустить врага, чем попасться на его уловку.

В простой палатке Хмельницкого собрались на совет Тут был сизоусый Филон Джалалия, крапивинский полковник, Матвей Гладкий — миргородский, Иван Богун — кальницкий, Федор Вешняк — чигиринский, Михайло Громыко — белоцерковский и другие славные полковники Войска Запорожского. Между казаками сидели татарские мурзы, и первый среди них — Тугай-бей. Богдан сказал:

— Биться всем войском — значит потерять много людей, — покосился на татарских мурз. — Нужно превратить эту войну в сто западней. Нужно отрывать от огромного тела королевской армии малые части и уничтожать их, чтоб все тело кровоточило и обескровело наконец.

Богдан понимал: татары правильной войны не выдержат, не устоят перед крылатой конницей.

Утром казаки-удальцы выехали в поле, вызывали поединщиков. Скакал на виду польского войска в отливающем синью панцире сын Тугай-бея Иса, а с ним рядом на желтом коне Тимош. Но нет! Со стороны поляков никакого движения. Ян Казимир запретил выезжать на поединки под страхом смертной казни.

Неожиданным ударом татары и казаки ворвались в тылы польской армии, туда, где нападения никак нельзя было ожидать. Весь фураж, заготовленный для польской конницы, был увезен, а окрестные деревни, подкармливающие польское войско, ограблены.

Король приказал нанести ответный удар. Конница погнала татар по низине, и те укатились прочь, скрылись за лозняками.

Здесь шляхту встретили пушки и пули. Развернуться мешали заросли лозняка, и полегло тут немало людей безымянных и с именами. До единого человека вместе с ротмистром погибла хоругвь Ермолая Иордана, погиб каштелян галицкий Яган Казановский, погиб Юрий Оссолинский — староста люблинский, тезка и племянник великого канцлера, погиб пан Лигенза — мечник перемышльский. Получил ранение Ян Сапега, а Ян Собесский — староста яворский (будущий король) — вырвался из лозняков на умирающем коне, в панцире, пробитом пулями и копьями, но живой и здоровый. Знамя гетмана Потоцкого попало в плен.