Чернокожий надзиратель отпер решетку камеры, и приятели, позевывая, поплелись в «трепаловку», чтобы послушать очередную, на их взгляд, тягомотину, вливаясь в жиденькую колонну таких же, как они, бедолаг, которых по закону, протолкнутому предшественником Вельда, нельзя было запереть в настоящей тюрьме, но и отпустить на свободу безнаказанными невозможно.

В тесноватом зале, имеющем все атрибуты общественного здания США, как то: звездно-полосатый флаг на заднем плане, пыльные скрижали с текстом Декларации в углу и фанерную, крашенную под «красное дерево» трибуну с американским орлом, отштампованным из позолоченного пластика где-то в Китае, арестанты, толкаясь и переругиваясь, долго рассаживались по пластмассовым стульям, для верности привинченным к полу. Том и Гарри по обыкновению забрались в уголок, подальше от начальства, чтобы втихаря перекинуться в картишки, то есть совершить строжайше запрещенное в камере деяние. Играть на что-нибудь серьезное с таким мастером, как Эверидж, мог лишь клинический идиот, но просто так, чтобы убить время, – самое то.

Том успел не только сдать потертые карты, но и обыграть тугодума-траппера в «черную вдову» [76] пару раз, когда неспешное заполнение аудитории, наконец, завершилось и старший надзиратель О’Келли, здоровенная бабища, напоминающая культуриста, обколовшегося по ошибке хинестрадолом вместо тестостерона [77] , объявила низким басом:

– Мистер Тео Вахлицки из департамента колонизации. Аплодисменты, пожалуйста!..

И первой зарукоплескала ладонями, смахивающими на связки сарделек. Ответом были лишь жалкие хлопки откуда-то из передних рядов, доставшихся самым презираемым из арестантов.

– Что он, Баста Раймз [78] , что ли, чтобы я отбивал тут свои грабли? – проворчал сидящий рядом с Гарри Кертис Лаут, афроамериканец, почти квадратный от накачанных бицепсов, трицепсов и прочего «мяса». – Да еще перед каким-то белым шибздиком с восточного побережья.

Чиновник из Вашингтона действительно был вызывающе молод и, несмотря на строгий костюм, походил больше на студента колледжа.

Он стремительно подбежал к трибуне, оперся на нее обеими руками, явно копируя кого-то из своих кумиров, и начал с надрывом неумелого оратора:

– Американцы! Дорогие мои соотечественники! Я обращаюсь к тем из вас, в ком еще не иссяк запал наших дедов и прадедов, бежавших из благополучной Европы сюда, на неосвоенные земли, чтобы с лопатой в одной руке, мушкетом в другой и Богом в сердце пройти нехожеными тропами и принести нашей возлюбленной отчизне новый уголок…

– Слушай, Гарри! – дернул Эверидж за рукав соседа, позабывшего про карты и внимавшего столичному краснобаю с разинутым ртом. – Это же он прямо к тебе обращается! Ты ведь у нас этот самый первопроходец с лопатой в одной руке, винтовкой в другой и шилом в заднице!..

– Отстань, – махнул на него рукой Траппер. – Дай послушать!

Чиновник все говорил и говорил, заливался соловьем про неизведанные просторы нового мира, про несметные богатства, таящиеся до поры в его недрах, про нравственный долг каждого патриота присоединить сей девственный уголок к уже освоенному американцами миру… А перед Гарри вставали непроходимые леса и глубокие реки, кишащие форелью, никогда не тронутая плугом земля, ждущая благодатного зерна, и золотые самородки, валяющиеся под ногами…

И когда мистер Вахлицки, наконец, выдохся и замолчал, жадно глотая пересохшим ртом воду из услужливо подсунутого надзирательницей стакана, а над залом повисла гробовая тишина, из заднего ряда поднялся заросший до глаз буйным рыжим волосом кряжистый, похожий на медведя-гризли бородач и пробасил:

– Что там нужно подписать, чтобы отправиться в ваш Парадиз, мистер? Я ваш со всеми потрохами!..

Наваждение испарилось без следа в тот самый момент, когда от огонька подаренной Берендеевым зажигалки затеплился стоящий на дощатом столике светильник – гильза от крупнокалиберного пулеметного патрона со сплющенным дульцем, из которого торчал кончик фитиля.

Варя внезапно ощутила себя не каким-то сверхчеловеком, которому по плечу многокилометровые безостановочные переходы по снежному бездорожью, а обычной, к тому же измученной до предела и зверски голодной девушкой. Чувствуя себя сказочной Машей, очутившейся в жилище медведей, она растопила ледяную печку-буржуйку, благо охапка поленьев лежала тут же на полу, едва дождавшись, когда она раскалится, подогрела банку тушенки, которую каким-то чудом сумела вскрыть острейшим берендеевским же ножом, не отхватив себе при этом пару пальцев, и лишь поднеся ко рту первый кусок ароматного дымящегося мяса, зарыдала от усталости и бессилия.

Никакого присутствия рядом проводника уже не было и в помине. Куда идти дальше, Варя совершенно не представляла. Все долгое, изматывающее путешествие окончилось ничем – Сергея, как на это девушка надеялась в глубине души, в избушке не оказалось.

Да, кто-то в этом зимовье жил, причем совсем недавно, и человеческий дух еще не до конца успел выветриться из промозглой атмосферы брошенного жилища. Варя когда-то, очень давно, читала, что таежники, уходя из своего временного пристанища, всегда оставляют в тайнике продукты, спички, даже патроны, чтобы случайно забредший путник мог удовлетворить свои нужды. Этот же дом просто зиял пустотой: почти все, что могло быть унесено, исчезло, а распахнутый тайник в стене пустовал. Местные охотники не отличались радушием и человеколюбием…