— На курсах английского? Я же не знала! У нас такой сильный преподаватель немецкого языка! Даже в университет в этом году одна девочка сдала экзамен… Но если надо английский… Почему… Зоя Анатольевна не позвонит? И к тому же у нас в школе по-прежнему есть вакантное место учителя биологии. Я не беру.

— Почему?

— Иван… — Валентина Владленовна косится на открытую дверь. Там, в учительской, две пары любопытных ушей. Кто проектировал эту школу? Могли бы сделать директору и отдельный кабинет, не с выходом в учительскую.

— Извините.

Он решительно идет к двери и очень громко, демонстративно даже ее захлопывает. Две пары любопытных глаз почти вылезли из орбит. Ну, все: завтра весь город будет знать.

— Ничего, — успокаивающим тоном говорит он Валентине Владленовне. — А то я устал вещать на аудиторию.

— Я только хотела сказать, что зла не держу. Зое… Анатольевне не надо от меня шарахаться. Ведь ей же теперь будет так неудобно. Она в одной школе, дети в другой. Я же все понимаю.

— Ты… вы… в самом деле уже не… — Черт! Черт! Ну и мерзавец он! Негодяй! Подлец! Сволочь самая настоящая!

— Да-да. Все прошло.

— Я недавно расстался с Лесей, — неожиданно говорит он. — И вообще, вся эта история была нелепой ошибкой. Не понимаю, почему Руслан с нами не поехал в тот день? Ничего бы не случилось.

— Он был на похоронах. Тетка умерла в Первомайском.

— Где?!

— В Первомайском. — Удивленный взгляд. — С тобой в самом деле все в порядке?

— Не очень. Память возвращается с трудом. А сейчас?

— Что сейчас?

— Ну, она же, наверное, оставила какое-то наследство? Его тетка?

— Ну да. Все так внезапно тогда случилось. Конечно, мы собирались вместе на этот пикник. Вчетвером, — говорит она почти спокойно. — И вдруг звонок из Первомайского. Конечно, Руслану сразу не до пикников, надо помочь матери. Ведь она одна его растила. А в армию все равно забрали. Он никогда не прятался от трудностей, Руслан.

— Хороший человек.

— Да. Хороший.

— И друг замечательный.

— Да. Хотя переживал он ужасно. Ведь это любовь. Я думала, он ее убьет. Лесю. Изменила.

— Но ведь… Это же я виноват.

— К тебе у него особое отношение. Ведь если женщина не захочет…

— Ну да. — Она очень деликатна, Валентина Владленовна. В народной интерпретации это звучит грубее. — Значит, по версии Руслана во всем виновата Леся?

— Разве… Разве… Если женщина действительно любит, она будет… будет ждать всю жизнь. Даже если нет никакой надежды. А иначе… иначе это не любовь…

Ему тоже больно. Кто ж виноват, если между двумя людьми внезапно вспыхнула страсть? Ведь это как от спички: рука руку случайно тронула — и пожар. Все тело в огне, голова тоже пылает и не соображает ничего. Ах, Леся, Леся, ведьма ясноглазая! А эта Валентина Владленовна просто не его женщина.

— Теткин домик кому достался? — деловито спрашивает он, пытаясь повернуть разговор в другое русло.

— Теперь Руслану. Мать, кажется, оформила на него дарственную. У нас в городе все про всех знают, — пытается оправдаться она. — Ведь он каждый год, в мае, едет сажать туда картошку. Кажется, участок очень большой, целых сорок соток.

— Сорок? Это много.

Значит, два года назад, в мае, Руслан тоже сажал картошку в Первомайском. А потом там нашли женский труп.

— Он очень старается, Руслан, — говорит прокурорская дочка. — Для семьи.

— Да. Старается… Значит, мы все обговорили насчет моих девочек, Валентина Владленовна?

— Конечно. Я всегда рада помочь.

— Мы… встретимся как-нибудь. И Зое я обязательно скажу о том, что в этой школе все еще есть вакантное место учителя биологии.

Она вся вспыхивает от радости. Его дети будут рядом, его жена. Значит, возможны короткие случайные встречи, пара ничего не значащих слов, а потом сладкие мысли ночами. Всего лишь мысли и чуть-чуть воспоминаний. Пообещал-то всего ничего, а она уже счастлива! Но не стал жадничать. Ведь кто любит, тот всю жизнь ждет. Нельзя отнимать у человека надежду. Хоть иногда это и жестоко.

Вместе идут к дверям кабинета. Он на пороге:

— Всего хорошего.

— Спасибо за папу, — торопливо говорит Валентина Владленовна. — Врачи говорят, что он будет жить.

Дамы в учительской разглядывают их обоих очень внимательно. С ног до головы и как рентгеном пытаются просветить насквозь. Нет ли беспорядка в одежде, следов помады на его лице, а на ее потеков туши? Больше всего на свете ему хочется показать дамам язык: «А ничего не было!» Руку, что ли, ей поцеловать на прощанье, Валентине Владленовне Цыпиной?